Женскую часть населения танцплощадки тоже можно было разделить на три категории. К первой отнесем «малолеток», то есть пятнадцати-семнадцатилетних школьниц. Их выбирали нечасто, поэтому они танцевали, как правило, вдвоем. Основная функция этой категории – научиться танцевать, усвоить обычаи и неписаные правила площадки, а если повезет, то подружиться с парнем допризывного возраста. Если дружба вырастала во что-то большее, то можно было, например, совместить завершение получения общего среднего образования с ожиданием своего суженого из армии. Возвращается парень, а невеста со свеженьким аттестатом, подтверждающим ее зрелость, тут как тут!

Вторая категория – основная и самая многочисленная – была представлена молодежью до двадцати лет, среди которых больше всего было восемнадцатилетних. Писать о них – это значит готовить многотомное издание с привлечением мастистых специалистов по психологии, социологии, педагогике, метафизике, диалектике и многим другим наукам. Зачем они ходили на танцы? Тысяча опрошенных давала тысячу разных ответов, каждый из которых являл собой истинную правду. Но ведь не я придумал знаменитый закон: женщина никогда не врет – просто у нее несколько вариантов правды! А женщина старше пяти лет – уже Женщина! Менее научные источники давали такие ответы: модистка тетя Зина – «То молодая кровь играет», буфетчица Зубиха – «Дурью маются!», а знаменитая перекупщица Степаниха произнесла только одно слово, но правильного его написания мы не нашли в последнем издании «Орфографического словаря русского языка», поэтому не на всякий случай не приводим.

Третья категория – «безнадеги». Им за двадцать. Иногда хорошо за двадцать. У них нет иных источников выбора спутников жизни: училища, техникумы или даже институты они уже закончили, на работе – сплошное бабье. Они целеустремленны, проницательны, закалены жесточайшей конкурентной борьбой (в которой пока что только проигрывали), изобретательны и лишены романтических иллюзий. Цель у них одна – выйти замуж.

Елизавете недавно исполнилось двадцать два года, на танцплощадке она была старожилом с шестилетним стажем и одной из самых матерых «безнадег». Она первой заметила Женьку и «положила на него глаз».

Танцевальный вечер начинался в 19.00 и должен был заканчиваться в 23.00 плюс-минус полчаса. Если с началом было всегда все в порядке, то время завершения было тайной, покрытой мраком. Мало того, никто никогда никого не предупреждал о том, что предстоящий танец – последний. Не успевал кавалер довести свою барышню до того места, откуда от ее «снял», как замызганный киношный громкоговоритель провозглашал: «Программа вечера закончена. Спокойной всем ночи!» Сразу же после этого невидимый электрик выключал питание аппаратуры и все прожектора, кроме одного. «Программой» назывался набор весьма посредственных магнитофонных или грамзаписей, идущих одна за другой с трехминутным интервалом. Некто через громкоговоритель объявлял танец, но его никто не слушал, потому что после объявления: «Медленный фокстрот!» – мог последовать марш победителей из оперы «Аида» или вальс «Школьные годы».

В неожиданном прекращении танцев была своя тайная прелесть, о которой мы уже упоминали: кавалер обязан был довести свою даму не до места «съема», а до самой калитки ее дома. Это позволяло завязать новые знакомства, предоставить возможность сравнения и т.п. Случались курьезные случаи, когда дама приходила на танцы с одним кавалером, а уходила с другим. Вспышки «синдрома Отелло» гасились жесточайшим правилом: провожающий неприкосновенен! Вплоть до отторжения собственной компанией и осуждения своими же родителями. А уж девчонку ревнивец, затеявший в ее присутствии скандал или драку, терял навсегда – это точно!

Обычные «безнадеги» просто уповали на это правило, моля Бога «пристроиться» на последний танец хоть к кому, но самые матерые владели тайнами управления ним. Если «матерой» везло и она выходила замуж, то эти тайны передавалась другой «безнадеге»…

Еще издалека окинув Женьку оценивающим взглядом, Елизавета поняла: это шикарный шанс! Высокий, видный, мужественный – мечта! Смотрит по сторонам без опаски, но несколько растерянно – значит, свой, но давно не был в родных местах. Вернулся после отсидки? Вряд ли, в походке, в осанке нет ничего блатного. Наоборот, плечи расправлены, ступает широко… «Дембель»! – ахнула про себя Лизка. «Дембель» – это значит, что невеста его не дождалась. Это значит, что соседки и подружки уже расхватаны другими. Это значит, что какая-то «безнадега» опять безнадежно опоздала. Ох, как он тоскует сейчас по женской ласке, по словам о вечной любви и верности, по жаркому дыханию поцелуя! «Боже мой! Так он же сам!» – у нее даже дыхание перехватило от такой неожиданной удачи. Сам – это значит, без друзей, которые могут целевым порядком познакомить с подругой своей подруги или дать дельный совет насчет моральных и прочих качеств каждой отдельно взятой личности. Сам – это фарт! Сам – это «Москвич» в лотерее ДОСААФ!

Елизавета глянула на часы (18.35) и решила реализовать план под кодовым названием «скобки». На языке «матерых безнадег» это означало, что она должна протанцевать с «новеньким» первый танец и последний. А в промежутке между ними побеспокоиться, чтобы никто не смог оказать на него большего влияния, чем она сама. Реализация плана стоила дорого, денег у Лизаветы было мало.

Пока «малолетки» – а для Елизаветы малолетками были все или почти все – пялили свои глаза на «новенького», стоящего в очереди за билетами, и инстинктивно пристраивались к нему поближе, «матерая» действовала решительно и быстро.

18.42. Кинобудка. «Дядя Вася! С меня бутылка «Столичной» и хорошая закусь! Начнешь по моему сигналу. Не веришь? Обещаю: не позже восьми примешь на душу первую порцию. Я же тебя никогда не обманывала!»

18.48. Хлебный киоск. Очередь возмущается девицей, прорвавшейся к прилавку без очереди. «Светка! 50 рублей! Взаймы, до завтра! Что значит «нет»? Давай из выручки!»

18.52. Парфюмерный отдел универмага. «Катька! Что есть самое-самое? «Волшебная ночь»? Шик! Три капли: сюда, сюда и сюда. При чем тут жена Первого? Не дури – запечатаешь! Тебе не впервой! Катюнчик, молю! Сегодня, кажется, пришел мой день! Выгорит – дружкой возьму!»

18.59. Ресторан «Золотой колос». «Риточка, выручай! Три бутылки «Столичной», салат «Ассорти», пару отбивных, ну, еще что-нибудь шикарное! Да не здесь и не мне! Пусть кто-то из посудомоек отнесет в клуб в кинобудку дяде Васе! Срочно! Пусть скажет, что от Лизы. Завтра рассчитаюсь! Не подведи, подруга! Да, селедку обязательно! Как кончилась? Вот горе!»

19.05. Танцплощадка. Голос из громкоговорителя: «Уважаемые граждане! По техническим причинам начало программы задерживается на несколько минут»

19.06. Рыбный отдел гастронома. «Танька! Две селедки, срочно! Та давай без веса – время горит! По среднему посчитаешь! Завтра рано утром принесу, прямо в постель! Заверни хорошенько, чтоб не пахло!»

19.09 Район танцплощадки. «Эй, пацан! А, это ты, Гарик! Сбегай в кинобудку! Вот этот пакетик отдашь дяде Васе, киномеханику. Скажешь, от Лизы! Беги, придурок, он знает от какой!»

19.12 Танцплощадка. Сквозь толпу пробирается девушка в светло-голубом платье. Вот она остановилась, приподнялась на цыпочки и призывно помахала кому-то над головой носовым платочком. Но в этот момент во всю мощь рявкнули динамики, толпа всколыхнулась, от чьего-то неловкого движения девушка оступилась и грохнулась прямо Женьке в руки… Когда прошло несколько тактов медленного танго, Женька осознал, что он уже танцует.

Первая часть операции «скобки» была начата.

Девушка произвела на Женьку приятное впечатление. Она, раскрасневшаяся от неловкости (попробовали бы вы оббегать за полчаса полгорода и сохранить естественный цвет лица!), приносила такие искренние извинения (извинения, кстати – прекрасный повод для начала разговора) и так при этом мило смущалась, что Женьке пришлось успокоить ее (вот вам и начало диалога!) Девушка благодарно посмотрела на Женьку и, опустив ресницы, умолкла. Наступила пауза (Елизавета сознательно передала инициативу разговора «новенькому», иначе не получилась бы роль скромной паиньки). Женька почувствовал дискомфорт. Вроде бы разговор начался, до конца танца еще далеко, молчать – неловко… А о чем говорить-то? Да и обратиться как? Это же не в армии: «Товарищ капитан! Разрешите обратиться!» Женька представил себе такую чушь: «Девушка! Разрешите обратиться!» и усмехнулся. Почувствовав это, девушка вопросительно подняла на него глаза. «Это вы не надо мной?» - прочел Женька. «Как вас зовут?» – «Елизавета. Лиза. А вас?» – «Евгений. Можно просто Женя» – «Евгений? Впервые встречаю мужчину с таким именем. А фамилия у вас случайно не Онегин?» Такая незамысловатая шутка, а понравилась. Женька улыбнулся. «А чему вы до этого улыбались?» – «Да вот, не знал как обратиться. Чуть не сказал: товарищ девушка, разрешите обратиться!» Теперь и девушка улыбнулась (установился эмоциональный контакт). «Вы, наверное, военный?» – «Был. Только что демобилизовался»… Короче, до конца танца Женька выболтал Елизавете почти все о себе. Еще и благодарен остался. Первый танец получился спонтанно (ой ли!), зато теперь Женька имел представление о линии своего поведения. А еще в толпе появилась первая знакомая (а что он узнал о Лизе, кроме того, что она – Лиза? Ничего...)

Лиза, можно, я вас приглашу и на следующий танец?

– Спасибо, Женя, но я должна свою подружку разыскать. Она здесь впервые, может обидеться на меня за то, что я ее бросила. Да до конца танцев еще далеко, может, еще увидимся…