Сказано было так уверенно, что Раиса поверила, забыв, что завтра вечером они через Москву отбывали по месту службы мужа, в Забайкалье.

Как ты себе это представляешь?

– Когда я моргну, скажешь майору, что срочно бежишь в туалет, и сдашь мне на сохранение. Клянусь, что ничего, кроме танца у меня с ним не будет!

– Ладно, Лизка, даст Бог надо будет – и ты меня выручишь!

– Идет!

Следующим собеседником Елизаветы был Сашка Шульга – предводитель шайки пацанов с улицы Энгельса.

– Сашка, ты меня помнишь?

– Кажись, да…

– Сколько ты сегодня пацанов привел?

– Восемь. А шо?..

– Восемь плюс шесть – четырнадцать. Для круглого счета – пятнадцать. Пятнадцать на двадцать два – считай, три с полтиной. По три – это двенадцать – запричитала что-то неразумное Лиза. – Так, Сашенька, на тебе двадцать рублей, забирай своих пацанов и девок, и дуйте отсюда есть мороженое. Тут каждому на три порции, еще и на ситро хватит.

– Ты шо, поехала?..

– Да! Поэтому чтоб твоих девок через пять минут тут не было… И до конца танцев! Если хоть одна из них вернется, я тебя сделаю евнухом и отправлю в Турцию стеречь гарем! Понял?!

Сашка понял из этого разговора не все слова. И тем не менее, через несколько минут веселая ватага ребятни отправилась на вокзал – только там в столь поздний час можно было купить мороженое. До вокзала полчаса ходьбы… Одна девушка из компании, правда, несколько раз оглянулась на танцплощадку. Ей хотелось вернуться, но, увы, оставаться здесь одной ей родители не разрешали…

Еще два по десять рублей ушло на реализацию проблем, которые мы описывать подробно не будем – в специальной литературе эти действия называются «перестраховкой». В результате несколько человек покинули танцы по воле Елизаветы. Но этого никто не заметил, поскольку в то время почти половина первоначального представительства на танцах разбрелась по парку.

Довольная, Елизавета разыскала Раису. Как подобает в таких случаях, она была представлена молодому мужу, начался было светский разговор, но Райка вдруг засучила ногами:

– Ой, Назарчик, приспичило – не могу! Я мигом вернусь. Так, милый, танцуешь только с Лизой! Она отвечает за твою сохранность.

Военный в парадной форме – что может быть лучше! Не дожидаясь приглашения, Елизавета потащила его на центр площадки. Танцевал лейтенант не бог весть как, но Елизавете нужно было из-за плеча партнера приветливо улыбнуться Женьке, в ответ на его улыбку показать глазами, мол, не могу, занята – всего-то и делов! Но Женька так увлекся своей партнершей, что в сторону Елизаветы ни разу не взглянул. Танцевал он красиво, торжественно, увлеченно – не то, что этот вшивый капрал, или как там его…

От досады Лиза до боли прикусила губы. Похоже, не у «новенького» ревность вызвала, а сама приревновала.

Сдав Назарчика на руки Райке и рассеянно попрощавшись, она оглянулась. В поле зрения попал инвалид детства Лева – тридцатилетний полуалкаш. На танцплощадке он никогда не был, но крутился рядом. Если парни где-то в темном парке соображали «на троих», он – чисто случайно – оказывался рядом. По душевной широте его, как правило, угощали. Тем и жил. Судя по цвету Левиного носа, сегодня был не щедрый день.

– Лева! Видишь Надьку, ну, дочку заведующего клубом? Вот-вот, это она. Сделай так, чтобы она немедленно исчезла с площадки. Хочешь – с маслом съешь, хочешь – в асфальт зарой. Получится – дам червонец. Вот он, видишь?

Через несколько минут к Наде подбежал какой-то незнакомый пацанчик лет двенадцати и сказал, что возле их дома стоит милицейский «бобик» и «скорая». Толпа собралась человек сто.

Встревоженная Надя спешно покинула поле боя. Воображение рисовало ей картины одна страшнее другой. За два квартала до дома она уже плакала навзрыд, а когда завернула за угол и увидела, что ни «бобика», ни «скорой» уже нет, у нее началась истерика. Она ворвалась в дом, и увидела, что родители и младшая сестра спокойно смотрят телевизор. Но истерика, как известно, обладает значительной инерцией – даже когда выяснилось, что вся эта история не более чем чья-то злая шутка, Надя продолжала судорожно всхлипывать еще часа полтора.

В самом темном месте парка Лева впервые в своей жизни угощал «Биомицином» своих бывших благодетелей. Честно заработанного червонца хватило на восемь бутылок вина и четыре леденца.

Путь к сердцу Евгения Б. был открыт и пройден – операция «скобки» была успешно завершена. В конце осени узы Гименея связали его и Елизавету Ш.

Замужество

В судьбе каждого человека есть моменты, а есть периоды. Моменты носят элемент неожиданности, случайности (которая, как мы уже выяснили, является непознанной закономерностью): вас зачислили в вуз по полупроходному баллу, вы выиграли в денежно-вещевую лотерею шариковую авторучку, у вас украли кошелек, ваша любимая команда проиграла с разгромным счетом решающий матч – как-нибудь на досуге подумайте, и вы обнаружите в своей биографии несчетное количество таких моментов. Некоторые моменты носят судьбоносный характер: не встреть Женька Лизу, жизнь его сложилась бы иначе. Это к примеру.

Периоды же напоминают езду по рельсам. Можно катиться с такой скоростью или с этакой, но конечный пункт известен заранее и рано или поздно вы его достигнете. Периоды могут быть счастливыми или сложными, яркими или мрачными, но всегда прямолинейными – ни в сторону не свернешь, ни препятствие не объедешь.

Один из таких периодов в жизни Женьки начался, когда в тот знаменательный вечер он, потанцевав еще немного и познакомившись еще с несколькими девушками, не вызвавшими у него никакого интереса, решил остановить свой выбор на одной из трех, ему понравившихся.

На первое место он поставил Люсю. Милая девчушка запала ему в душу. Время от времени он искал ее глазами в толпе и, найдя, думал: «Вот еще чуть-чуть, и пойду снова приглашать». В одну из пауз он увидел ее, стоящую на цыпочках и тревожно оглядывающую толпу. Вот она обнаружила Женьку, с чисто детской непосредственностью подпрыгнула от радости и приветливо помахала ему рукой. Но пока Женька дошел до того места, она уже с кем-то танцевала. А после танца он ее не нашел. Народу на площадке уже поубавилось – влюбленные парочки разбрелись по темным аллеям парка целоваться, кто-то ушел на последний сеанс в кинотеатр, самые юные и вовсе домой убежали – а куда денешься, если мать сказала: «Ладно, йди, а шоб в десять була вдома!»?

По существу, решение было принято, если после бесплодных поисков Женька сказал себе: «Ладно, пора домой. Завтра воскресенье, снова будут танцы, и я Люсю найду». Но зазвучал вальс. И не просто вальс, а Тот Вальс. Гениальный вальс ленинградского композитора Петрова. Женька, уже по существу стоящий у выхода, развернулся на сто восемьдесят градусов. Асфальтированный круг пустел – разочарованный народ расходился под забор. А навстречу Женьке шла, призывно глядя на него, стройная девушка в голубеньком платье чуть выше колен. Девушка по имени Лиза…

Несмотря на совсем «детское» время – было что-то около десяти – этот вальс оказался последним. Громкоговорители похрюкали-похрюкали и хриплым голосом произнесли: «Все, усилитель скис. Танцев не будет. Если че, завтра закончим позже». Прожектора погасли. Молодежь покидала площадку. Небольшие стайки быстро исчезали в темноте плохо освещенных улиц. Те, что уходили парами, не роптали: в теплый летний вечер они наверняка найдут себе достойное занятие.

– Я сегодня одна. Вы меня проводите?

Женька правила знал, поэтому молча взял Лизу под локоток и повел к выходу. Он уводил с площадки самую «матерую из безнадег», уводил навсегда.

Шли они неторопливо, непринужденно разговаривали. Учитывая, что Женька сам по себе немногословен, а последний год и вовсе угрюм, то можно было со стороны решить, что он «в ударе». Где-то на полдороге они перешли на «ты». Чуть позже Елизавета зябко повела плечами и Женька приобнял ее за плечи. Так они дошли до калитки, еще немного посидели на лавочке у забора и, уговорившись о завтрашней встрече, разошлись. Не было ни жарких объятий, ни страстных поцелуев, но Елизавета уже знала, что в самой «жлобской» из лотерей, называемой жизнью, ей выпал счастливый билет.

У Елизаветы был достаточный опыт общения с парнями – сказывался шестилетний опыт хождения на танцы. Если не принимать во внимание нынешний сезон (летняя танцплощадка работала с начала апреля до октябрьских дождей, этот период «безнадеги» называли сезоном), то она частенько возвращалась домой с провожатыми. Все-таки девушкой она была видной, многие считали ее красивой. Бывали «одноразовые» провожатые – сказывался элемент случайности, не всегда же она управляла дядей Васей, они и знакомы-то с ним всего два сезона. Бывали парни, которые начинали ухаживать за ней – такие провожали ее от нескольких недель подряд до трех месяцев. В последней категории находились даже такие, которые были в нее влюблены.

Что их объединяло в сознании Елизаветы, так это первые шаги после приглашения-знакомства-разведки: каждый из них начинал «распускать хвост». Тот самый сильный, тот самый смелый, у того связи в торговле, у того связи где-то наверху, тот побывал там, где Макар телят не пас – хоть и не очень богатая, но все-таки фантазия у пацанов встречалась. Некоторые привирали, некоторые врали откровенно, но цель была одна – «произвести впечатление». На шестнадцатилетнюю Лизу это действительно порой воздействовало, но потом она научилась задавать вопрос: «А что дальше?» Порой из вежливости, порой из любопытства она подыгрывала, научившись не верить даже в правду. Тогда ее партнер плавно переходил к следующему этапу: он начинал говорить о ее достоинствах и о своем отношении к ней. Этот этап Елизавете нравился: приятные слове тешили ее самолюбие, разжигали чувственность, возбуждали. Но практичная по натуре, она ставила в противовес все предыдущие враки, резонно полагая, что во второй части правды не больше, чем в первой. Она и на этом этапе научилась подыгрывать, но уже осторожнее, аккуратнее. Уверовав, что слова уже свое отыграли, очередной партнер переходил к действиям. Объятия и поцелуи в стороне от посторонних глаз могли потешить еще восемнадцатилетнюю Елизавету. Потом в очередной раз встал все тот же вопрос: «А что дальше?» Как оказалось, дальнейшие планы на сей счет у каждого были, Елизавета признавала, что они весьма заманчивы для обеих сторон, но для их реализации, по мнению девушки, требовался штамп в паспорте. Когда она в популярной форме объясняла это, то оказывалось, что «брехни» было вдоволь на всех этапах: очередной любвеобильный жеребец сбегал. «Конечно, – в очередной раз злилась Елизавета, – девственная чистота его паспорта, по сути, бумажки, куда дороже девственной чистоты девушки, по сути, человека.»