В случае с Женькой все начиналось совершенно не так. Елизавета видела, с какой целью тот пришел на танцы, считай, она у него на лбу была огромными буквами написана. Даже энгельсовская малолетка ее без труда прочла. Но когда они шли домой, он не стал привирать и хвастаться, «производить впечатление». Отвечал на вопросы просто и конкретно. Потом разговорился, стал рассказывать о службе. Елизавета воспользовалась моментом и несколько раз попыталась спровоцировать:

Ты, наверное, стрелял лучше всех?

– Что ты, вовсе нет. Вот у нас в отделении был такой Иванов… – и шел рассказ об Иванове.

Хорошо тебе, ты всю Германию объездил, столько насмотрелся…

– Да нет. Ездить мы почти никуда не ездили, а видели столько, сколько можно сквозь забор рассмотреть. Нам ведь увольнительных в город не давали, как это принято в Союзе. В окошко вагона малость посмотрел, когда домой возвращался. Вот и все.

Елизавета только диву давалась. В свое время ей один такой же из ГСВГ такого нагородил, что до сих пор из ушей дым валит.

А в школе ты как учился?

– Школу я неплохо кончил, да толку с того… На сей момент у меня образование – средняя школа да ПТУ.

До этого у Елизаветы были все серебряные, золотые да платиновые медалисты, заочно заканчивающие чуть ли не Академию наук СССР, а на проверку – убогие троечники…

Лиза решила поторопить Женьку со вторым этапом и сделала вид, что ей прохладно. Парень пиджака предложить не мог, так как сам был в рубашке, поэтому приобнял девушку за плечи и как ни в чем не бывало продолжал разговор. Лиза чувствовала, что парню приятно ее общество, очень уж доверительно он с ней говорил. Она чуть плотнее приблизилась к Женьке, он рефлекторно прижал ее посильнее. И все. Не сменил тему разговора к ее особе поближе, рука его не поползла ниже ключицы…

У дома она предложила присесть на лавочку. Присел, приобнял. Целоваться не полез, рукам воли не давал…

Елизавета вполне резонно решила, что такие, как ее сегодняшний провожатый, сами не женятся – таких на себе женят. Ежели, конечно, умно и настойчиво провести соответствующую игру. Лучшая роль для этого – ненавязчивая «скромница», которая, однако, в самый ответственный момент окажется под рукой.

– Знаешь, Евгений, время уже позднее. А с тобой так интересно! Знаешь что: пригласи меня завтра на свидание. Ой, какая я нескромная!..

– Конечно, давай встретимся у кинотеатра. В семь.

– Лады.

Воскресное свидание прошло в таком же «пионерском» духе. Во вторник Женька уехал на сорок дней в поездку. А когда вернулся, дошел до того, до чего еще ни один из его предшественников не доходил: минуя все предыдущие этапы, он перешел сразу к четвертому – предложил Елизавете выйти за него замуж. Предложение было принято, а в ноябре, между очередными двумя Женькиными поездками, сыграли свадьбу.

Предложение

Нелегко далась Елизавете первая Женькина поездка.

Началось со ссоры с родителями. Вернее, ссора началась еще до поездки, когда Лиза начала просить у родителей денег, чтобы рассчитаться с подругами. Ресторанный ужин дядя Васи с селедкой из гастронома плюс пятьдесят рублей, «съеденных» и пропитых всякой шпаной, «весили» больше ее месячного заработка. Родители тут же поинтересовались целевым назначением столь крупной суммы. Елизавета не могла ничего внятного ответить. Сказать правду – сойти за идиотку. На ее бесконечные «так надо» родители реагировали бранью, но не деньгами. В конце концов, Лиза выдавила из себя аванс-признание: «На замужество». После этого разговор стал более конструктивным. Потребовали подробностей, но Лиза только разрыдалась в ответ. Первым оттаял отец, он уговорил мать поверить дочери на слово. Требуемой суммы в доме не нашлось, но Лиза была признательна и за то, что дали.

Выручила Светка из хлебного, тоже «безнадега», но с меньшим стажем. Она скостила подруге тридцать рублей за знакомство с киномехаником дядей Васей. Пришлось подруге рассказать и некоторые другие тайны «матерых безнадег». Светка так сияла от полученных знаний, будто уже завтра шла под венец. Елизавета даже подумала, что продешевила: эту тайну можно было продать и за полста.

Отец Лизы работал проводником в поезде дальнего следования: полмесяца в поездке – полмесяца дома. В его отсутствие мать пилила Елизавету: «Где твой жених? Где деньги?» Когда отец приезжал, они пилили вдвоем. Родители почему-то решили, что она отдала деньги взаймы жениху, а тот «слинял» с такой крупной суммой. Подобные случаи, как говорят в Одессе, «имели место быть повсеместно».

Насчет денег Елизавета не боялась. Она работала в райпотребсоюзе, как раз там, где распределяли дефициты. Крупные товары – телевизоры, ковры – были под строжайшим учетом высшего начальства, но и на мелочах можно было «насшибать». Она с первого дня работы скрывала от родителей часть своего заработка с тем, чтобы иметь возможность кое-что прикупить для себя, кое-что – для других (естественно, за дополнительную плату). Были и еще кое-какие возможности…

Так что, рассуждала Елизавета, если я себя предельно ограничу и подсуечусь, то за месяц я верну эти клятые деньги. Правда, вертеться придется в больших масштабах, чем обычно, но «кто не рискует, тот не пьет шампанское».

Труднее было отвечать на вопросы «Где жених? Как его зовут? Кто его родители?». Ответа «Евгений, работает в рефдепо, сейчас в поездке» хватило ровно на один день. Лиза не знала фамилии, возраст знала приблизительно, об адресе понятия не имела и т.д. и т.п. Каждый день порождал все новые вопросы без ответов, что вызывало новую бурю негодования родителей.

К семейным неурядицам добавились сложности на работе: прибыла ревизия из области, Елизавете пришлось срочно перезанимать у знакомых кучу денег, чтобы покрыть недостачу, все ее проекты по возврату денег родителям пришлось временно свернуть.

Но самым острым гвоздем сверлил вопрос: «Как Женька?» Сказав родителям, что выходит замуж, Елизавета крупно соврала. Две встречи на дошкольном уровне ничего не значили. Женька не говорил, что она ему нравится, о любви и прочих премудростях – ни слова; чтобы довести такого парня до загса, нужны месяцы и месяцы тонкой дипломатии на грани невозможного: разжечь страсти и удержать дистанцию, приварить к себе и не отпугнуть. Теперь он уехал на сорок дней. За это время можно одну забыть, влюбиться в другую, вернуть себе старую подругу, завести любовницу, пересмотреть свои взгляды в пользу холостяцкой жизни – у каждого мужика найдется тысяча причин отвернуться от малознакомой женщины. В конце концов, компас его сердца вновь может повернуться в сторону той малолетки с Энгельса. Та и посвежее, и неопытная. Вон какими глазами на Женьку смотрела – бери голыми руками и клади себе под бок!

Ночами ей снились кошмары: стоит рефрижератор под погрузкой, а в Женькино купе рвется толпа малолеток чуть ли не пионерского возраста, а он сидит, развалясь, как турецкий паша, и перещупывает их одну за другой...

Елизавета изнервничалась, перестала выходить из дому, похудела, появились круги под глазами. Мать истолковала состояние дочери по-своему: «Де ти знайшла цього гада?! Зробив тобі байстрюка та й п’ятами накиав! Ще й грошики наші прихватив! Ти не повія, ти ще гірша: тій хоч гроші до ліжка під ковдру несуть, а ти сама за байстрюка заплатила! А про нас з батьком подумала, як ми в очі сусідам дивитися будемо? Або йди аборт роби, або геть з моєї хати!» У дочери уже не было сил возражать. Она сутками плакала. На работе держалась изо всех сил, но работа из рук валилась. Спасибо, товарки сердобольные часть ее работы на себя взяли. Временами просто она сидела на рабочем месте, смотрела на стену и скулила.

Сегодня должен был вернуться из очередной поездки отец. Мать пригрозила, что сегодня они с отцом будут решать ее судьбу. Вчера, не выдержав натиска матери, Елизавета призналась, что с Женькой они встречались всего два раза. Для матери это было таким ударом, что она умолкла и так посмотрела на дочь, что та поняла: пощады ей не будет.

Когда экспедитор дед Махнюк заглянул к ним в комнату и сказал, что там по коридору бродит какой-то мужик, спрашивает Лизу, она, механически переставляя ноги, поплелась к выходу, даже не вытирая слез. Последние дни к ней приходили только кредиторы, у которых она назанимала денег. Она выходила к ним, тупо смотрела сквозь слезы и уже ни о чем не просила. Кредиторы смущенно топтались и уходили.

Придерживаясь за дверь, Елизавета вышла в коридор. В конце коридора у окна стоял Женька.

У Елизаветы подкосились ноги. Как сомнамбула она двинулась ему навстречу, еще не веря, что это он. Тот, которого так ждала, из-за которого так мучилась, столько пережила. Ей было уже все равно, зачем он пришел: просто проведать, навсегда распрощаться или взять с собой… Главное – он здесь!

Женька сначала Лизу не узнал. Он видел, как одна из дверей приоткрылась и оттуда вышла женщина. Волосы небрежно сколоты на затылке, несколько прядей, по-видимому, вылезли из-под заколки и теперь ниспадали на лоб, на глаза, красные от слез, на припухшее лицо. Землистого цвета некрашеные губы дрожали, левый кончик воротничка подвернулся вовнутрь. Женщина провела глазами вдоль стен и, наконец, остановилась на Женьке. Увидев Женьку, она как-то тонко заскулила и мелкими шажкам двинулась по направлению к нему, сжав кулачки под подбородком. Женьке показалось, что это лицо он где-то видел.

– Лиза?

Лиза рванула вперед, уткнулась лицом Женьке в грудь, обхватила его руками и зарыдала. Зарыдала громко, тоскливо, с причитаниями: «Женя! Женечка! Ты приехал… Родной!.. Как я тебя ждала!.. Женька!.. Ненаглядный мой…»

Из дверей выглядывали сотрудники. Одна женщина принесла стакан воды, протянула Лизе. Лиза помотала головой и еще сильнее прижалась к Женьке. «Женечка!.. Любимый… Ты здесь… А я жду, жду… Сил моих нет…» Из соседней комнаты принесли стул, попытались ее усадить. Она мотала головой и причитала: «Не уходи больше!.. Женечка!…»