А недавно еще гениальнее у нее план возник. Привезли на склад целевым назначением платья импортные для передовых доярок и полеводов. Хорошие платья, одно она взяла поносить. А через пару дней глядь – а на складе рулоны ткани для этих же платьев. Просмотрела ценники: мама родная! Платье втрое против нужного количества ткани дороже! На разнице можно хорошие деньги заработать! Пришла Елизавета домой, вынула платье – и к свекрови: посмотрите, маменька, смогли бы вы такой шов освоить? А что, говорит та, знаю я этот шов, только машинка у меня для этого шва старенькая. А если бы у вас машинка хорошая была, спрашивает Лизка, могли бы вы таких платьев штук сорок пошить? А зачем тебе, свекровь спрашивает. Объяснила ей невестка, что если всю ткань купить и пошить из нее платья, а платья те через сельпо передовым дояркам продать, то разница шикарная выходит. А за ярлыки и бухгалтерское прохождение она сама берется. Испугалась свекровь, запричитала: в «цеховики» меня записать хочешь, под расстрельную статью подвести. Даже от новой подольской машинки отказалась. Всплакнула Елизавета, мол, денежки понадобятся подлечиться, вон уже сколько времени понести не могу, а вы так о внуках мечтаете. Нет, сказала свекровь, как отрезала.

Решила она тогда с этим же предложением к Лидии обратиться. Слышала, что та уже много чего в швейном деле освоила. Но Лидия с первых же слов отказом ответила: не швея она, а без пяти минут доктор, мединститут заканчивает, а швейное дело – это у нее хобби такое. Жаль было Елизавете идею о подпольном цехе хоронить, а пришлось. А с докторшей решила подружиться: мало ли, вдруг под неплановую ревизию срочный больничный лист понадобится? Не было у Лизки еще прочных связей с медицинским миром, а ведь они ой как могут пригодиться в жизни!

Колье

В конце XVIII – начале XIX жил на свете Золотых Дел Мастер. Родом он был из Германии, из семьи, в которой уже несколько поколений подряд мужчины не сеяли, не жали, а маленькими молоточками по золоту стучали, камешки в золотые изделия вставляли. Сейчас бы им в трудовые книжки профессию «ювелир» вписали, но не было в те годы трудовых книжек, поэтом все они Мастерами числились. Мастер наш уже в молодые годы прославился, поэтому приглашен был в Россию для изготовления кое-каких наград по случаю победы над французом. Приехал на полгодика, а остался на всю жизнь. Золотишка в те годы в России навалом было, заказчиков – хоть пруд пруди, а тут еще удалось ему в мастерстве западноевропейский классический стиль с русскими национальными мотивами удачно воссоединить. До того мастерство свое довел, что сам Фаберже впоследствии у него кое-какие идеи заимствовал. Так искусствоведы говорят, а они в своем деле толк знают.

Среди заказчиков однажды один знатный вельможа оказался, граф. Велел он гарнитур сделать из сорока восьми единиц в едином стиле. Вошел во вдохновение Мастер и такое сотворил, что сам диву дался. Рассказывают, что когда граф со своей супругой и дочерьми на каком-то торжественном приеме в царском дворце появился, а на всех на них – украшения в едином стиле, то произвело это на всех, в том числе и на царя, неизгладимое впечатление. Благотворно это отразилось и на судьбе графа, вскоре министром назначенным, и на судьбе его дочерей, в жены знатными женихами разобранными – вплоть до королевских кровей. Найдите подробный учебник Российской истории, там все это в красках описано, с упоминанием украшений.

Гарнитур, естественно, на части рассыпался – каждая из дочерей свою часть забрала. Та часть в Венгрию уехала, другая – в Австрию, следы третьей знающие люди недавно в Париже обнаружили, польская доля гарнитура в Краковском музее выставлена. Одна часть в России осталась, из поколения в поколение по наследству передавалась. И так судьбе было угодно, что приехала эта часть в наш город, в семью земского врача.

Еще до революции люди, в искусстве разбирающиеся, обнаружили эскизы старого Мастера, по которым он гарнитур сделал. И захотелось кому-то все детали этого гарнитура вновь вместе собрать. Опубликовали эскизы в книгах, каталогах и прочих изданиях. Прицепили ярлык уникального направления в ювелирном искусстве. С того времени гарнитур стал вроде как не только чьей-то собственностью, а общемировым достоянием. Стали значками обозначать, вот эта часть там найдена, это – там. Против самого красивого колье, которое на старшей графине надето было, стояло «Россия» и знак вопроса.

Пришедшие к власти большевики больше по общенациональному достоянию специалистами были, даже методы свои оригинальные изобретали: экспроприация, коллективизация… А в основу каждого метода заложили принципы продовольственного снабжения Красной армии.

В годы гражданской войны зашли белые в наш город, собрал офицер золотопогонный квартальных и объявил: для снабжения армии обеспечить столько-то кур, столько-то кабанчиков и прочая. Почесали квартальные головы, да делать нечего: собрали громаду каждый в своем квартале, распределили, кому чего сколько нести, порешили, как громадой по пятаку от каждого возместить потерю хрюшки у такого-то хозяина, но задачу выполнили.

Захватили махновцы город. Пошли сами по дворам. В сарай зашли, поросят считают, свои познания в арифметике проявляют: раз, два, три, четыре, а пятый наш – да в мешок его. В курятнике показывают, что до десяти считать умеют: только каждая десятая курица у них в мешке квохкает. В погреб полезли, кадушку с квашеной капустой обнаружили, на глазок пятую часть отмерили и себе в чугунок выгребли. А ежели кто-либо из заготовителей в этой арифметике ошибался в свою пользу, то Нестор Иванович такого за мародерство к стенке ставил. Не позволял, значит, крестьянской армии крестьян обижать. Честью своей армии дорожил.

Когда красные в наш городок ворвались, проблему снабжения просто решили: прошлись по улицам, в каждый двор заглянули, тут же у всего, что шевелится, головы пооткручивали да на телеги побросали. Через полчаса некому в городе ни закукарекать, ни захрюкать. Только собаки брешут. А агитаторы свою работу в народе провели: мы вас, дескать, от вековой кабалы освобождаем, эксплуататора вашего же уничтожаем, вы, мол, не обессудьте, революционный момент жертв требует, а пройдет этот момент, сразу коммунизм наступит и у каждого всего будет вдоволь. И не было поэтому в Красной Армии мародеров, и изучение арифметики можно было отложить до момента, когда новый революционный момент позволит.

Был в рядах Красной Армии в те времена командир отчаянный да удачливый. Много он побед одержал, а посему пользовался почетом и уважением в самой Москве. То личным оружием его наградят, то красными революционными шароварами. Когда первый орден учредили, он в числе первых получил, да и потом ордена с медалями ему на грудь щедро сыпались. На старости лет Маршалом стал. Но в годы гражданской войны молодым был, кровь горячая, полюбил он красавицу статную, из благородных, правда, но зато горячо к революции примкнувших. Стал он к красавице приставать с вполне достойным предложением – выходи, мол, за меня замуж. И добился-таки своего.

Когда гражданская война поутихла, стало молодое государство хозяйство свое восстанавливать. Поняли, что погорячились малость, не надо было слова своего партийного гимна буквально понимать: «весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем…» Про это «затем» заранее думать надо было. Но деваться некуда: стали резервы выискивать, запасы денег да ценности искать. Сказали народу – у кого что есть ценного, сдавайте государству. Добровольно. А если не сдадите, мы вам диагноз поставим: «пережиток капитализма в сознании». И лекарство подходящее подберем. Мы этим лекарством и белую гвардию, и Антанту вылечили. И понесли люди ценности. Кому тяжело было, тому ЧК помогало.

В этот период к красному командиру, уже в Москве обитавшему, обратилась молодая жена за разъяснением. Есть, говорит, у мужа моей сестры, врача из небольшого украинского городка, вещица ценная, если по весу взять. Но художественная и историческая ценность во сто крат выше. Вот загляни в каталоги наши дореволюционные и западные современные. Привезла мне ее сестра, кстати член ВКП(б), несмотря на благородное происхождение, эту вещицу, посмотри на нее и реши, что с ней сделать надо. Если можешь, учти, что в семье этой вещицей дорожат, на самый черный день хранят. Взял командарм вещицу, понес экспертам показывать. Те заахали, заохали, побежали по каталогам против эскиза колье знак вопроса вытирать. Не может, кричат, эта вещь быть общенациональным достоянием, поскольку она уже достояние общемировое.

Пока он по экспертам шлялся, жена ему долгожданный подарок преподнесла – родила ему первенца, да такого славного – вылитый папочка, разве что без красных революционных шаровар да орденов, – что командарм на радостях партийной родственнице благородного происхождения колье вернул, снабдив охранной грамотой такой силы, что против подписи под ней ни один начальник в стране «попереть» не мог. Как ему это удалось, теперь уже никто не узнает. Ходили слухи, что было замешано мелкое шулерство, – некие злопыхатели утверждали, что до революции будущий Маршал любил в картишки пошалить. Только злопыхатели эти даже до тридцать седьмого года не дожили…

И вернулось домой колье великой художественной ценности, теперь уже законное, с охранной грамотой, не попало оно под жернова революционной экспроприации и всеобщей коллективизации. Была еще одна охранная грамота у этого колье, но не на бумажке, а устным словом сказанная. Велел будущий Маршал родственнице впредь во всех анкетах свое благородное происхождение скрывать. Что и было сделано.