Чего не смог сделать Маршал, так это свою жену уберечь. Забрали ее в тридцать восьмом как шпионку сразу шести капиталистических государств. Поскрипел Маршал зубами, да ничего не поделаешь. Нашел себе другую жену, и стала затягиваться его сердечная рана… О сестре своей первой жены вспомнил лишь тогда, когда много лет спустя телеграмму о ее смерти получил. О колье, судя по всему, и вовсе не вспомнил.
А старушка эта, близкую смерть чуя, передала колье своей внучке Лидочке, когда той исполнилось шестнадцать лет.
Перелом
Лида перенесла Женькину свадьбы болезненно, но виду не подала. Себя она отрезала от Женьки не тогда, когда стала встречаться с Сергеем, а тогда, когда она с Сергеем порвала. Только тогда она призналась себе, что и по отношению к Женьке, и по отношению к себе, к своему первому чувству она совершила предательство. Предательство же в их семье считалось настолько серьезным проступком, что соверши его кто-нибудь из родственников, его бы отторгли. Все, включая и Лиду. Отторжение – это нравственное убийство. Так в свое время умерла в сознании Лиды ее классная руководительница Валентина Александровна, так умер Сергей.
Время от времени она встречала Сергея в коридорах института, после поступления в аспирантуру он даже пытался с ней заговорить, но Лида просто прошла мимо него как мимо пустого места. Даже выражения лица не поменяла.
А недавно случай ее свел с Валентиной Александровной. Лида была уже ординатором и подрабатывала в терапевтическом отделении районной больницы. В тот день ей пришлось заменить коллегу в приемном покое. Увидела знакомую фамилию в направлении фельдшера машины скорой помощи, но ничего в ее душе не всколыхнулось. «Лида! Это ты? Как ты повзрослела!..» – навстречу Лиде с койки поднималась рыхлая женщина, изображая на лице приветливую улыбку. «Больная, лягте!» – получила в ответ. Осматривала поступающую так, как осматривала бы любого больного: «Здесь болит? А так? Повернитесь на спину…» Бывшая классная еще и еще пыталась пробудить в Лиде свою ученицу, которую проучила в школе лет пять, но в заключение услышала: «Больная, вас сейчас перевезут в хирургическое отделение. Постарайтесь не делать лишних движений». До самой выписки Лиду она больше не видела.
Лида считала, что точно так же по отношению к ней должен поступать и Женя. Даже была уверена, что скоропалительная Женькина свадьба – это месть с его стороны. На свадьбу Лида приглашена не была – это и понятно. По рассказам тети Зины, свадьба была весьма скромной. Даже из Женькиной «уличной команды», которой он всегда так дорожил, были всего два человека, да и те, отсидев для приличия какое-то время, ушли.
Лида не могла себе объяснить, почему она продолжает ходить в этот дом. На любительском уровне «для себя» она швейное дело давно уже освоила, профессиональный уровень тети Зины ей был не нужен. У родителей, кажется, тоже стали возникать вопросы. На днях мать спросила, когда Лида надевала пальто: «Ты опять к своей тете Зине?» – «Да, мамуля» – «А не…». Тут от телевизора оторвался отец: «Мать, ну мы же…» и выразительно посмотрел на жену. Мать кивнула дочери: «Извини» – и пошла заниматься своими делами. Судя по всему, у них шло обсуждение этой темы.
Конечно, это можно назвать дружбой, если возможна такая форма душевной близости между представительницами разных поколений. Настоящая дружба у нее была с Зайкой, но не будет же взрослый человек так часто приходить к девочке-подростку…
Но если быть до конца честной, призналась себе Лида, то ходит она из-за Женьки тоже. После «медового месяца» Женька исчез на целый квартал. За это время Лида сошлась с его женой, Елизаветой. Та сначала подвалила с каким-то деловым предложением, но, убедившись, что обратилась не по адресу, сменила тему. С тех пор они стали «вести разговоры». Но эти отношения дружбой не назовешь, уж слишком, как говорится, они были разного поля ягодками. Даже словарями разными пользовались: Елизавета к месту и не к месту вставляла словечки из молодежного сленга тех лет, а Лида предпочитала литературный язык.
Елизавета была чересчур прагматичной, жила в мире шмоток, денег и способов их добывания, моральными ценностями не интересовалась, считая их пустой блажью. Так, она затаила крепкую обиду на тетю Зину, которая отказалась принять участие в ее затее на грани криминала. Дошло до того, что начала посвящать в подробности своей интимной жизни ту же Лиду.
Была лжива, причем болела не спонтанной ложью, когда в подходящей ситуации человек просто привирает ради красного словца – так рождаются обычно сплетни, – а ложью продуманной, рассчитанной на много ходов вперед. Обнаружила это Лида через год после возвращения Женьки из армии. Лида не раз была свидетелем разговоров о предстоящем пополнении семейства. Особенно усердствовала тетя Зина. Галя, старшая дочь, уже была на сносях, к августу должна была родить, но находилась сейчас далеко в Зауралье, в закрытом городке, куда она переехала с мужем. Поэтому тетя Зина потихоньку «капала» на Лизу. Лиза сначала отшучивалась, потом стала сокрушаться, что у них с Жекой не получается, что вот она поедет в область на консультацию, потом в разговорах стала появляться новая тема: мол, это может быть и Женькина проблема. Что-то в интонациях Елизаветы Лиде не понравилось, тогда она при случае зашла в женскую консультацию, заглянула в Лизкину карточку и все поняла. Ей стало противно.
Присела она в тот день вечером, задумалась. С одной стороны, разглашать врачебную тайну она не имела права, тем более, что истина ей стала известна не самым этичным из возможных способов. С другой стороны, ей было жалко и Женьку, и тетю Зину. Решила, что как-то сказать правду надо, но как? Стала обдумывать способ и время подачи информации. Путаясь в этических, логических и смысловых лабиринтах, она нечаянно забрела в тупичок, выбраться из которого ей помог один простой и очевидный вывод: брак, основанный на лжи, не может быть долговечным. Даже если она ничего никому не скажет, распад этой семьи обеспечен. Так организм ветерана выталкивает из себя инородное тело – осколок времен войны. Инородное тело в Женькиной честной и трудолюбивой семье – Елизавета с ее менталитетом...
А под утро ей приснился сон: идет она темной ночью по лесу, на ощупь ветки еловые раздвигает, о коряги спотыкается. Страшно ей, душно ей. То о какой-то сучок волосами зацепится, то ветка наотмашь по лицу ударит. На душе тяжело, будто камень пудовый положили. Крикнуть хочется, а звук из горла не идет. Перелазит она через ствол поваленный. А он гнилой весь. Проваливается она вовнутрь, а там полно жуков-короедов да труха древесная. В ужасе толкает она изнутри кору, та разваливается, и видит Лида, что она на вершине Ай-Петри стоит, а вдали море чуть светится. Ветерок чистый и теплый ее голое тело обдувает. Еще темно, но на востоке небо уже светлее становится.
Проснулась Лида, а на душе хорошо-хорошо. Потом рассказывала, что смеяться начала, как еще дошкольницей смеялась. Полезла в шкаф платяной, в самом потайном углу нашла общую тетрадку. За коленкоровую обложку карандаш синий воткнут. Это Лидин дневник был, который она еще в школе вела. Последнюю запись незадолго до выпускного сделала. На предпоследнем листочке. Полистала Лида дневник, почитала. Говорила потом: удивлялась, какой наивной была. Выдавила из-под торца синий карандаш (присох за много лет) и этим карандашом на последнем листке большими буквами написала: «Ж.Б! Я тебя любила, люблю и любить буду!» И подписала, и дату поставила, и положила к себе под матрац под подушку.
Там ее этот Ж.Б., он же Женька, он же Евгений Николаевич Б., он же Лидин муж, в свое время и обнаружил.
Лида как-то рассказывала, что если бы не этот сон, то вечерний разговор с родителями не так протекал бы.
Когда вечером все домой пришли, почувствовала Лида несколько необычную атмосферу. Мать сказала:
– Ты сегодня никуда не уходи, у нас с отцом к тебе разговор есть.
Отец поморщился, но промолчал.
Стала мать на стол собирать, достала «парадную» посуду, три бокала поставила, графин наливки из погреба принесла, тарелки наполнила. Когда все было готово, позвала Лиду. Та удивилась помпезности сервировки. По количеству тарелок определила, что гостей не будет. Ужинали они семьей чаще всего вместе, но с «повседневными» тарелками и безо всяких наливок.
Сели, отец бокалы наполнил. Помолчали.
Мать спрашивает:
– Ну, кто начнет?
Отец глаза под стол прячет.
– Хорошо, начну я. Только, пожалуйста, не перебивайте. Лидочка, дочка! Если опустить долгие вступления, то я хотела сказать, что мы с отцом весьма обеспокоены твоим будущим. Нет, нет, я говорю не за институт, тут ты у нас умница. Но ты никуда не ходишь, ни с кем не встречаешься… А время-то идет. Все твои сверстницы уже замужем, сама говорила, что на курсе ты последняя. У некоторых твоих бывших одноклассниц уже по двое детей. Пойми нас правильно, мы не хотим наступать тебе на больные мозоли, но с Сергеем у тебя не сложилось – может, это и к лучшему. Правильно тогда отец предсказал, с гнильцой он, если не сказать больше. Так ведь?
Отец, не поднимая глаз, одобрительно хмыкнул.
– Давно пора посмотреть правде в глаза и в отношениях с Женей. Женя, безусловно, хороший молодой человек. Мы с отцом всегда с большим уважением относились к вашей дружбе, ваши первые чувства друг к другу – это дар, за который надо благодарить судьбу. Извини меня, дочурка, но однажды я совершенно нечаянно нашла твой дневник, это было еще в десятом классе, и прочла. Я знаю – этого делать нельзя, я до сих пор корю себя за свой поступок, но, честное слово, читая, я искренне радовалась за тебя, за то, что ты умеешь так чисто и красиво любить. Если положить руку на сердце, то я даже тебе позавидовала. В мои школьные годы я на такое чувство не была способна. Скорее всего, у меня не было достойного объекта. Мы с отцом не раз обсуждали этот вопрос и пришли к общему выводу: мы должны быть благодарны этому мальчику за тебя. Я правильно говорю, отец?