А пока отличница-медалистка учится в школе, она лучше всех, что, согласитесь, дает им право посматривать на других, не отличников, несколько свысока.

И с этой стороны Тамара была настоящей отличницей. Она с большой долей пренебрежения относилась к тем, кто учится хуже ее, совершенно не принимая во внимание, что у кого-то и память похуже, и обстановка в семье не самая благоприятная, и благосостояние не такое, как у нее. У Тамары всегда был весь комплект учебников, а у нас, у остальных, – пяток на весь класс. Мы, наскоро пообедав, колесим сложными маршрутами от одного дома к другому, заранее договорившись об очередности припадания к источникам знаний, а Тамара, спокойно выучив уроки, величественно шествует в музыкальную школу, помахивая футляром со скрипкой. На первых порах кое-кто из нашего класса пытался припасть и к Тамариным учебникам, но то ее дома не оказывалось, то она еще не выучила…

Да и ходить в дом к «химичке» было страшновато. Не потому, что она была чересчур злой – мы видывали «училок» и похуже. Слишком у них в доме было все чисто и аккуратно… Как в тетрадке для сочинений ее дочери… Жуткая чистота! Прямо у порога хотелось поставить большую круглую пятерку и раскланяться, шаркнув ножкой. Шаркать ножкой мы не умели, посему к Томке за знаниями не ходили.

Как и полагается отличнице, Тамара дружила только с отличниками. Остальным она не отказывала в общении с собой, но никогда не была инициатором этого общения. То есть, снисходила… Не грубила (это крепко подпортило бы имидж отличницы), но недетский холодок в голосе, унаследованный от мамочки, мы научились распознавать довольно рано. Мало того, высокие посты, которые она занимала в классе – председатель совета отряда, комсорг класса – давали ей право на собраниях резко выступать против лодырей и бездельников, не умевших (в Томкиной терминологии – «не желавших») учиться на «пять» и «четыре».

Как правило, каникулярное лето Томочка проводила в крымских пионерских лагерях. Но в нынешнем году папин местком, внимательно вчитавшись в копию ее свидетельства о рождении, встал в позу: «Согласно правилам, путевки в пионерские лагеря выдаем только для детей до пятнадцати лет, а вашей дочери уже шестнадцать с половиной. Можем предложить путевку во взрослый пансионат, в дом отдыха или в санаторий. Выбирайте!». Папа побоялся отпускать Томочку в самостоятельное плавание по крымским здравницам, которые во все века и времена не отличались пуританскими нравами, а посему отправил дочь к своей вдовой двоюродной тетке, обитавшей в одном из пригородных сел. Село располагалось на живописном берегу Днепра впритык к еще более живописному заповеднику, и отец решил, что пару-тройку недель девочка может подышать свежим воздухом, настоянном на парном молочке (тетка держала свою корову). Сам же отец еще надеялся выбить семейную путевку в Крым или на северный Кавказ, где можно отдохнуть вполне цивилизованно.

…Чистоплотной Тамаре село не понравилось. Всюду пыль, а после дождя – непролазная грязь. Об асфальтированных дорогах здесь еще даже мечтать не задумывались… А запахи! То от фермы несет навозом, то от гаража бензином, то от берега тухлой рыбой. Всюду мухи, мухи, мухи… В хатке у бабы Ганны – глиняный пол, старенькие самотканые половички… Все это Тома невзлюбила с первой же минуты, как только они с отцом сюда приехали. Даже алюминиевая кружка, из которой она трижды в сутки пила «молочко прямо з-під коровки», вызывала у нее глухое раздражение. Баба Ганна, получившая от Томиного отца финансовую поддержку в сумме, превышающей ее «колгоспні трудодні» за весь прошлый год, изо всех сил старалась угодить своей внучатой племяннице, но без особых успехов.

– Шо ж мені з нею робити? – кричала бабка Ганна в трубку переговорной будки в сельском почтовом отделении. – Тоскно їй у мене. До клубу не ходить, ні з ким не водиться, мається і душею, і серцем...

– Теть Аня, не церемонься ты с нею! Заставь ее трудиться. Пусть, например, огород пропалывает или поливает что-нибудь… – сквозь треск традиционно отвратительной связи голос Тамариного отца едва пробивался.

– Та я вже пробувала! А вона каже, що пальці для скрипки береже... Нічого не хоче робити.

– Ну, пусть в магазин ходит… На базар ее отправь за продуктами…

– Гаразд, Вікторе! Попробую...

Так на Тамару были возложены необременительные обязанности заготовки продуктов из ближайшего сельмага. Сельский люд питается в основном со своего подворья, в магазине покупает разве что хлеб, соль да сахар. В силу этих причин ежедневные прогулки «в центр» и обратно Тамару не перенапрягали. Баба Аня обычно подгадывала так, чтобы Тамара шла в магазин поближе к окончанию обеденного перерыва. В этом и заключалась бабкина хитрость: не было такого дня, чтобы перерыв в сельмаге не затягивался на часок-полтора – у продавщицы было большое поголовье птицы и домашнего зверья, требовавших ухода. Хитрая старушка надеялась, что за это время Томочка с кем-нибудь разговорится, раззнакомится, а там глядишь, и подружится. Но все бабкины надежды оказались тщетными: в ожидании пока откроется магазин Тамара терпеливо стояла в тенечке под раскидистым кленом, никем и ничем не интересуясь. Сельский люд, в том числе и молодежь, пытался с нею заговорить, но она либо односложно отвечала на вопросы, либо вообще не снисходила до ответа. Еще бы! По мнению Томочки, в селе могли жить только убежденные троечники. Если бы они были отличниками, то уже давно жили бы в крупных городах и не навоз на ферме таскали, а двигали бы вперед науку или, на худой конец, передовую технику… Народ быстро раскусил ее «жизненную позицию» и перестал трогать. В селе это равносильно политическому убийству, но Тамаре до общественного мнения не было ровно никакого дела.

Баба Аня, конечно, слукавила, когда сказала, что Тамара не была в клубе. Один раз была. Увидела, как одета сельская молодежь, послушала, о чем говорят, и ушла…

Может, и задержалась бы из чистого любопытства, если бы не увидела в толпе парней своего одноклассника, Николая Середу.

Николай

– Ты отличница, да. Но не судья. Не берись не за свое дело. Гальку я понимаю, тебя – нет.

– Но из-за нее я чуть не умерла!

– Не из-за нее, а из-за себя. Здесь может умереть только самоубийца. И то если очень постарается.

…Если бы всех учеников 9-Б класса (пардон, теперь уже 10-Б) выстроить в одну шеренгу, но не по росту, а по успеваемости, то на правом фланге оказалась бы Тамарочка Канивец, а на левом – Колька Середа. Последний в учении был не настолько слаб, чтобы педколлектив отправил его после седьмого класса в ПТУ, но после того как школа избавились от прочего «балласта», он оказался в числе самых слабых по успеваемости учеников. К учению относился, по меткому выражению классной руководительницы, «спустя рукава». Действительно, руку на уроках никогда не поднимал, а если его вызывали к доске, то отвечал настолько конспективно, что ни один предметник не мог поставить ему оценку выше «тройки». Да что там говорить, если он даже на контрольных работах просто сидел и задумчиво грыз свою ручку, в то время как другие «слабачки» вовсю списывали, заранее договорившись о «шпоре» с кем-то из более одаренных одноклассников! Уж если сам тупой, то хотя бы научился выкручиваться ради хорошей оценки! Ан нет! Судя по всему, плевал он на оценки с высокой башни. Сочинения писал исключительно на свободную тему, заведомо зная, что за нее ставят оценку на балл ниже. Его ответы по истории – умора! – сводились к перечислению календарных дат. И вообще, Середа был каким-то тусклым. Ни к кому не задирался, не шалил на уроках, никого никогда не разыгрывал, не участвовал в художественной самодеятельности класса, не ходил на школьные вечера… И ни с кем особо не дружил. А раз так, то его не приглашали на дни рождения, на вечеринки по поводу праздников и мероприятия типа совместных походов в кино. Если бы его одноклассники были повнимательнее, то отметили бы, что отсутствием школьных друзей он особо не тяготился – отсидел свои шесть уроков, получил парочку-другую «трояков» и «слинял». Большинство не сумели бы даже внятно ответить на вопрос: «А где, по какому адресу проживает ваш Николай Середа?»

В девятом классе стали возникать более-менее устойчивые симпатии между мальчиками и девочками. У Николая Середы не было «симпатии». А если бы и возникла, то вряд ли какая из девчонок приняла бы такой подарок судьбы с восторгом.

Последний штрих: даже за партой Середа сидел сам. Девочка, которая сидела рядом с ним с первого класса по седьмой включительно, ушла учиться в профессионально-техническое училище, а в восьмом и в девятом никто не пожелал сидеть рядом с «этой серостью», как выразился кто-то в его адрес на комсомольском собрании.

Был, правда, среди учителей один человек, который как-то заявил на очередном педсовете: «Подозреваю, что наш Середа не настолько глуп, как нам кажется». Это был совсем уж молодой физик по прозвищу «Иван в квадрате» или «Двойной Ваня», поскольку его звали Иван Иванович. Вчерашнего выпускника пединститута осмеяли всем многоопытным педагогическим коллективом. Тогда покрасневший от стыда молодой человек огласил результаты своих исследований.

– Помните, в прошлом году, – сказал физик, – у нас в школе была фронтальная проверка районо? В течение всех этих десяти дней у Середы нет ни одной «двойки», ни одной «тройки». Ни по письменным, ни по устным. Как это объяснить? Убежденный аутсайдер на время проверки стал ударником? Почему? Поумнел в присутствии инспекторов? Допустим… Тогда почему чуть ли не все остальные поглупели? Средний балл у всего класса в период проверки – три и три десятых, а у Николая Середы «четыре». Девятое место в классе! Инспектора уехали – и опять у Середы пошли косяками «пары» и «трояки». Должно же быть какое-то объяснение этому феномену…