ГЛАВА 5

Руби проснулась еще до рассвета; от затекшей руки тупая боль пульсировала в плече. Моргнув несколько раз, чтобы стряхнуть остатки сна, она вытащила свою руку из-под головы Кэмерона. После чего он перекатился на бок, бормоча что-то во сне, но что именно Руби не смогла разобрать. Девушка поцеловала его милое детское личико и свесила ноги с кровати.

Реальность, сука, обрушилась на Руби. Ее отец был мертв...

Спотыкаясь, девушка пересекла комнату, осторожно открыла дверь и шагнула в зал. Спальня ее отца замаячила впереди, молча маня идти вперед. Руби сделала судорожный вдох и шагнула на внезапно ослабевших ногах.

Запах знакомого одеколона ударил ей прямо в лицо, когда она толкнула дверь и попала в личное пространство отца.

– Ах, папочка, – прошептала Руби сквозь комок в горле. – Почему?

Она остановилась через несколько шагов, позволив родному запаху просочиться в душу. Непреодолимое чувство одиночества одолело ее до ломоты в костях. Аромат окутал ее сердце, дав волю слезам.

Руби быстро прикрыла рот, переживая, что, если она закричит, то никогда не сможет остановиться. Горячие соленые слезы катились по щекам и подбородку. Но ее это не заботило. Отец ушел и никогда не вернется.

Положив руку поверх комода, Руби провела пальцами по его поверхности. Комод находился здесь, сколько она себя помнила.

Девушка отвернулась, и ее взгляд наткнулся на неубранную двуспальную кровать в центре комнаты. Возле нее на полу валялись обувь, пара черных носков и несколько газет. Руби собралась было прибрать небольшой беспорядок, когда заметила коробку под кроватью. Она опустилась на колени и потянулась за ней.

Вытерев слезы тыльной стороной ладони, Руби аккуратно сняла крышку и перестала дышать. Внутри находились десятки фотографий, беспорядочно расположенных вместе. А на самом верху находился снимок отца и стоящей рядом с ним женщины, которая была его женской копией.

Руби моргнула, чтобы сфокусировать зрение, и перевернула фото. На оборотной стороне блеклыми синими чернилами кто-то вывел: Чарльз и Шарлотта готовы к выпускному.

«Кто такая Шарлотта?» задалась вопросом Руби, отложив фото в сторону, чтобы просмотреть другие. И почему отец никогда не упоминал о ней раньше?

Она подняла следующий снимок, где была изображена бабушка. Руби большим пальцем мягко провела по ее лицу, снова и снова переживая потерю.

– Руби? – захныкал Кэмерон за дверью. – Я проснулся, а тебя нет.

Он нерешительно шагнул в комнату.

– Я думал, ты оставила меня.

– Кэм, я никогда не оставлю тебя, милый. Иди сюда.

Девушка отложила в сторону фотографию, которую держала, и раскрыла свои объятия. Кэмерон прошлепал по ковру и опустил свое маленькое тело к ней на колени.

– Что ты делаешь в комнате отца?

Руби поцеловала его в макушку.

– Просто просматривала старые фотографии. Ты голоден?

Он кивнул, уткнувшись сестре в грудь.

– Мы можем сделать блинчики?

– Конечно, можем. Иди чистить зубы и одевайся. Я пойду и посмотрю, что у нас есть на кухне.

Глядя ему вслед, Руби чувствовала, как сжалось ее сердце. Видеть боль Кэмерона, слышать неуверенность в его голосе – все это убивало ее.

Она восстановила дыхание, затолкав собственные чувства куда подальше. Кэмерону были нужны сила и стабильность, которую обеспечить могла только она. Вернув фотографии обратно в коробку, она накрыла ее крышкой и задвинула обратно под кровать отца.

Затем девушка вскочила на ноги и решительным шагом направилась в сторону кухни. У нее было много дел, а сидеть и жалеть себя – не они.

В дверь позвонили как раз, когда она вышла в фойе. Руби бросила взгляд на часы перед тем, как посмотреть в глазок. Кто это может быть в восемь часов утра?

– Могу я чем-то помочь вам? – спросила Руби после того, как открыла дверь.

Высокий, худощавый мужчина лет шестидесяти стоял на крыльце в черном костюме и держал портфель. Его пронзительные темные глаза быстро оценили ее из-за очков в золотой оправе.

– Вы – Руби Этвуд?

– Я.

– Примите мои соболезнования в связи со смертью вашего отца.

– Спасибо, – пробормотала Руби. – А вы?

– Меня зовут Сол Темплтон. Я представляю интересы мистера Линкольна Бароне. Могу ли я занять минуту вашего времени?

Фамилия Бароне показалась Руби знакомой, хотя она не могла вспомнить, где слышала ее.

– Вы – юрист?

– Я – адвокат мистера Бароне, да.

– Так зачем вы пожаловали к нам?

– Если вы будете так добры и позволите мне войти внутрь, я все объясню.

Шагнув назад, Руби открыла дверь пошире.

– Пожалуйста, проходите.

Кивнув в знак благодарности, адвокат прошествовал мимо нее и направился на кухню, как если бы он был здесь сто раз. Руби закрыла дверь и последовала его примеру, удивленная тому, что он уже сидел возле бара, открывая свой портфель.

Он положил какие-то бумаги перед собой.

– Я слушаю вас, – повторила Руби, садясь напротив него.

Темплтон посмотрел на нее поверх своих очков.

– Я с сожалением сообщаю вам, что ваш отец отписал этот дом, прежде чем умер.

Рубин потрясенно вздохнула.

– Что? Он... почему... это невозможно. Папа бы никогда не сделал ничего подобного.

Передвинув стопку бумаг к ней через бар, адвокат впился в нее ястребиным взглядом.

– К сожалению, это именно то, что он сделал.

– Здесь, должно быть, какая-то ошибка.

Темплтон резко встал.

– Простите, мисс Этвуд. Я вас уверяю, не было никакой ошибки. Условия предельно ясны. Если долг вашего отца не будет выплачен в полном объеме в течение 29 дней, дом перейдет мистеру Бароне.

Руби едва могла сформировать слова, ее ум лихорадочно поглощал удар за ударом.

– Долг моего отца? Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Его карточный долг, мисс Этвуд. Я оставлю эту копию для вас, чтобы вы прочитали ее в удобное для вас время. Как я понимаю, у вас еще похороны впереди. Но не затягивайте с этим слишком долго.

С этими словами он схватил свой портфель и вышел из кухни. Руби осталась сидеть на месте, глядя прямо перед собой, когда звуки его шагов наконец затихли и дверь за адвокатом закрылась.

Она опустила взгляд на документы, которые юрист оставил на барной стойке, и ее желудок сжался в недоумении. Ее отец подписал отказ от дома – единственного, который Руби когда-либо знала. Дома, в котором родилась ее бабушка.

О Боже, папа. Что ты наделал?