Мэтт хотел наорать на Пити. Но вместо этого встал, чтобы пойти выпить немного «Южного комфорта», — единственный крепкий напиток, который Пити держал в своей квартире, — перешагивая через мусорные мешки на кухне. Он был почти уверен, что это те же самые мешки с мусором, которые стояли на улице, когда он в последний раз останавливался у Пити. Необъяснимо, но теперь на кухонном столе лежало чучело броненосца, которого не было, когда он был здесь в последний раз.

— Колорадо, а почему у тебя на кухонном столе лежит дохлое животное?

— Семейная реликвия! — было единственное объяснение от Пити.

— А почему здесь лежат грязные трусы-боксеры? Боже мой, на тарелке!

Мэтт уже всерьез подумывал нанять няню для Пити.

— О да, они для тебя. Я носил их три или четыре дня подряд, пока мы тренировались. Наслаждайся!

Мэтт подобрал трусы и сунул их в мусорный мешок. Он решил даже не спрашивать о засохшем презервативе, который заметил на полу рядом с мешком.

Когда он вернулся в гостиную, Крэнк соскользнул с дивана и занял место Мэтта.

— Хорошо! — сказал Пити. — Немного поиграем! Крэнк, если я выиграю, то мы сразимся в армрестлинге.

Крэнк нахмурился.

— Ни за что! Ни за что, черт побери. Ты выпил, и Мэтт тебя завел. Я знаю, во что превращается ваш «армрестлинг». И что еще хуже, на тебе нет нижнего белья. Ни за что на свете я не соглашусь! Ты меня слышишь? Клянусь богом, Пити, держи свои руки при себе!

__________

Мэтт лежал в постели, не в силах уснуть. Мысли крутились в голове, наверное, больше часа. Он думал о Трэвисе, желая быть с ним сейчас, но также подумал о той небольшой дистанции, которую Трэвис, казалось, сознательно выдерживал. Но дело было не только в этом. Он еще был разозлен словами Пити. Пити мог говорить подобное всем подряд, так что в случае с Осой не было ничего личного. Но все же Пити иногда переступал черту, и это беспокоило Мэтта. Он никак не мог решить, стоит ли ему влезать в это дело, или же лучше вообще не вмешиваться.

Мэтт понимал, что он не был частью взвода, несмотря на то, как хорошо узнал ребят. С другой стороны, он беспокоился о них, особенно о Пити и Осе. Но, по правде говоря, это было не его дело, пытаться что-то исправить в них самих или между ними. На самом деле он не до конца понимал, как они находились друг с другом столько времени. Существовали некие границы по отношению к нему. Он сказал себе, что ему нужно просто не лезть не в свое дело.

И спустя несколько минут, Мэтт начал тыкать пальцем в Пити рядом с собой, пытаясь его разбудить.

— Пити! Вставай!

Тот не сдвинулся с места. Некоторое время назад Мэтт узнал, что может шуметь сколько угодно и Пити будет спать. Но если раздастся хоть малейший посторонний звук, мгновенно проснется. Даже в мертвом сне Пити обладал каким-то безумным шестым чувством в отношении окружающих звуков.

Во второй раз, когда Мэтт остался у Пити, он проснулся посреди ночи и увидел, как тот голый спокойно заряжает магазин одного из своих огромных пистолетов. Он спросил, что, черт возьми, происходит, но Пити заткнул ему рот, глядя в окно. Пити услышал подозрительный шум снаружи и мгновенно проснулся. Однако тревога оказалась ложной: соседка Пити тремя квартирами ниже захлопнула дверь, и им с бойфрендом пришлось пробираться в квартиру через окно спальни. Пити услышал их даже на таком расстоянии, хотя при этом крепко спал.

Мэтт с силой толкнул большой, никчемный комок рядом с собой. Он практически закричал: «Ну же, ты, краснозадая деревенщина! Поднимай свою белую никчемную задницу!»

Ничего. Мэтт несколько секунд почесывал в затылке.

Пити не сильно напивался, играя в видеоигры, и это не должно было быть так сложно. Он повернулся, уперся босыми ногами в бок Пити и толкнул изо всех сил.

— Питер Эндрю Таттл, просыпайся, мать твою!

Наконец он вытолкнул стокилограммового Пити из кровати. Пити с глухим стуком приземлился на ковер и грязную одежду рядом с кроватью, прихватив с собой простыни. Но, по крайней мере, он, наконец, проснулся.

— Черт возьми, Мэтт! Что, черт возьми, с тобой происходит? Какого хрена тебе надо?

— Нам надо поговорить, — сказал Мэтт.

Пити застонал, лежа на полу рядом с кроватью.

— Господи, Конхоул, ты разбудил меня посреди ночи для разговора? Ты единственная сучка, с которой я сплю и которую не трахаю.

Пити встал и сказал, сонно и раздраженно:

— Начинай говорить. Я сейчас помочусь, а когда закончу, то снова засну, независимо от того, сказала твоя плаксивая вагина свое слово или нет.

И направился в ванную комнату.

Мэтт сердито посмотрел на него, когда тот вышел из комнаты.

— Ты переступил черту, когда сегодня сказал про Осу.

В ванной зажегся свет, и Мэтт услышал:

— Черт, ты же не собираешься всерьез заниматься этим дерьмом? Оса должен понять и принять, как подобает мужчине, или убраться восвояси.

Тишину нарушила струя мочи.

— Дело не в Осе, придурок. Дело в тебе.

Пити ничего не ответил, но струя не ослабла.

— Все ожидают, что ты будешь крутым ослом, — начал Мэтт. — Но есть разница между тем, чтобы быть жестким, и тем, чтобы быть жестоким. Никто не будет считать тебя слабым, если ты будешь видеть разницу.

Пити закончил отливать и вернулся в спальню, его обнаженное тело освещал свет из ванной. На его лице было то жесткое выражение лица, которое ему свойственно.

— ДА ПОШЕЛ ТЫ! — сказал Пити. — Ты меня совсем не знаешь! Это не имеет никакого отношения к тому, что происходит. Если Оса или кто-то из парней не может понять эту долбаную шутку, то они могут поцеловать мою рыжую задницу.

Мэтт снова бросил жесткий взгляд на Пити. Он вовсе не собирался отпускать его с крючка.

— Пити, прибереги свое дерьмо для всех остальных. Я жду от тебя большего. Ты же не такой дубовый. Ты не такой человек. Ты должен понимать и уважать эту тонкую грань.

— Если ты думаешь, что я стану держать его долбаную руку и успокаивать словами «все будет хорошо», и что он просто отличный парень, то я, должно быть, слишком сильно пережал тебе горло и кислород перестал поступать в твою долбаную башку, — сказал Пити. — Этого не будет!

— Я не прошу тебя нянчиться с ним. Или даже со мной. Или с кем-нибудь еще. Быть жестким и грубым, и быть глупым и тупым — огромная разница. Почувствуй эту чертову разницу!

Пити начал было что-то говорить, но остановился. Он продолжал сердито смотреть на Мэтта.

— Я ожидаю от тебя большего, чем это. Дай мне больше, или ты не тот человек, за которого я тебя принимаю. Ты же знаешь, что я люблю тебя, придурок, и ты лучше этого. Ты же мой брат. Я знаю тебя, Пити. Я знаю тебя.

Пити продолжал свирепо смотреть на Мэтта, прислонившись к двери в ванную. Он стоял так довольно долго, а потом в полутьме ванной комнаты Мэтту показалось, что он едва заметил перемену в выражении лица Пити. Он заговорил, и впервые за все время у Мэтта возникло безошибочное впечатление, что Пити очень-очень тщательно подбирает слова, и резкость в его голосе немного уменьшилась.

— Ты уверен, что дело во мне?

— Да, Пити, — холодно ответил Мэтт. — Дело в тебе.

Пити смотрел на него с тем же каменным лицом, но его взгляд немного скользнул в сторону. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Пити опустил взгляд на грязный ковер в своей спальне и скомканные шорты для бега. Он вернулся в ванную и выключил свет.

Он сел на край кровати, повернувшись спиной к Мэтту. Мэтт не видел его лица и не мог понять, о чем тот думает, но Пити сидел так несколько долгих мгновений. Не оглядываясь, Пити протянул руку назад, почти тыча Мэтту в глаз при этом, и погладил его голову. Мэтт хотел было снова надавить на Пити, но вместо этого решил оставить все как есть, немного успокоившись, что тот не злится. Пити натянул простыни обратно на кровать и забрался под них.

— Подвинься. Ты опять занимаешь всю кровать.