— Тем более, — добавил Бульба, обводя ушами сотрапов, — Мак и Сит ходили осенью…

— Отвод! — цокнула Рилла, — Не осенью, а лапами!

— Да. А когда болото замёрзнет по большей части, туда вполне вероятно нагрянут копытные.

— А что они там забыли?

— Осинник и ивняк, а также всю прочую ботву, до которой не дотянуться по топи. Ну а за ними подвалят и волки.

— Хорошо если волки, — поёжилась Рилла.

— Это да. Но, как йа слышал, камульфы на зиму кочуют на юг, — заметил Бульба.

— Туда им и дорога, вообще не нужны, — Рилла постучала по столу пером, раздумывая. — А что насчёт того, насколько основательно замерзает болото?

— Вот, сделали схему, — показала Хвойка, — Где трясина совсем трясина, там замерзает плохо или вообще никак.

— А с пуха? — уточнил Бульба.

— Это как компостная куча, — пояснила грызуниха, — Гниёт и от этого греется. Несильно, но хватает чтобы не замерзало.

— А, тогда чистенько. Когда выходим?

— Через два дня пойдёт поезд на Мохов, — просветил Руфыс, — Вроде должно быть место. Доберёмся до нужного поворота, это станция Триельская, а там мышью.

— Это в пух.

Это было в пух, или даже в два. Десятивагонный поезд на Мохов ушёл со станции почти как планировалосиха, и место в нём нашлось. Пуши конечно не занимали натуральные пуховозные вагоны, которые имели сиденья для хвостов и утепление — в таких мотались на дальние расстояния в несколько дней, а если недалеко — лезли поверх мешков, ящиков и бочек, погруженых на платформы и в вагоны. Вдобавок так они сидели на десятом вагоне, и паровоза вообще почти не было слышно, только свистки; в остальном же поезд не издавал почти никаких звуков, кроме шуршания лыж по плотному снегу в колее, и скользил при этом крайне плавно. Само собой плавно — любая неровность просто утюжилась, а падающие на лыжню ветки откидывали вбок скребки на паровозе.

Поезд шёл со скоростью шага четыре, не меньше, так что когда заезжал на просеку в густой лес, а это случалосёнок часто, деревья так и мелькали в ушах. Грызи перецокивались и травили байки, отчего всё дело сопровождалосиха постоянным ржанием, как будто состав вёз табун лошадей. Кто-то свистел на дудке или бренчал на такой струнной штуке, которая издавала мелодичные звуки, и слышалась старинная грызунячья:

Короче цокнуть, несколько часов на поезде отнюдь не утомляли, а даже наоборот, веселили. Один грызь ухитрился даже показать такой фокус — подпрыгнув и схватившись за ветку над платформой, он провисел там и спрыгнул уже на хвост поезда, когда тот подъехал. Не меньше смеха вызвали кабаны, стадом пёршие по лыжне и с диким визгом бросившиеся в разные стороны при приближении поезда — слышать визг и подпрыгивание в снегу толстых тушек было смешно. На самом деле кабаны никак не могли на запомнить, что по лыжне ездит поезд, так что их видимая истерика наверняка была наигранной.

Станция Триельская представляла из себя два запасных лыжных пути, на которых отстаивались паровозы и составы для прокладки этой самой лыжни, а также два больших сарая-склада. Всю эту погрызень пересекали лыжни в три раза меньшего калибра — мышиные. Сдесь с большого поезда сгружали поклажу, которую затем растаскивали по дальним углами мыши — ну и происходил обратный процесс, соответственно. Для облегчения оного на станции имелись платформы вровень с дверьми вагонов, чтобы не поднимать вверх. Пятак наличных пушей сгрузился, и Рилла отправилась в Избу — не просто избу, а Избу, за неимением других — прочистить, как оно. Оно оказалосёнок неоднозначно, так как мыши бегали, но когда — одному пуху известно, расписания никто составлять не трудился, потому как трудновато было бы его соблюдать. Все немногочисленные грызи, которым за каким-то рожном понадобилосиха зимой да в Шишмор, добирались на попутных или вообще своим ходом.

Трясти было нечего — грызи запаслись горячим чаем и пошли своими лапами. Шлёндать по крошеному льду в центре лыжни было не особо, но куда лучше чем по целине, где навалило чуть не по пояс. Как раз тут стало уместно нацепить противокусательность и принять все прочие меры, потому как хвост бережёт бережёного. Колея, петляя между деревьями, шла от станции, похоже, вообще не по летней тропе, а как удобнее. Песок в том, что тропа могла себе позволить крутые спуски, они же подъёмы, а гружёная мышь на такую горку не влезет.

Руфыс изучил лыжню и уверенно цокнул, что колея используется достаточно часто, а это внушало. Пока же грызи таращились ушами на заснеженный Лес, соображая, что это уже не совсем тот лес, что в цокалище, а с количеством Дичи в несколько раз большим! На десятки килошагов вокруг, вполне может быть, не было ни единого грызя — только за хвостом, на станции.

Выкладки Руфыса подтвердились быстро — не прошло и трёх килоцоков, как из-за поворота, фонтанируя сизым дымом, выползла мышь с трёмя санями. Сбросив пар, машинка остановилась возле пушей, и тамошний грызь осведомился, почём перья. Перья оказались к месту: Елов тащился на станцию за грузом, и был вовсе не против помощи в погрузке. Пришлось садиться на сани, к мешкам, и ехать обратно. Езда на мыши отличалась тем, что тут уже надо слушать, чтобы не поддало веткой и не сбросило с санок, так что подремать не получится. А дремать люто тянуло, вслуху того что мешки оказались набиты сушёными травами, обладающими сонным действием.

Мешки с сушняком Елов возил с Сушнячихи, а обратно требовалось тащить масло для светильников, инструменты, и большое количество корма — мороженную рыбу, всё те же орехи, топ, и так далеко далее. Грызи лично испытали перетаскивание ящиков с мороженой клюквой на склад, а ящиков с орехами — со склада. Хотя склад был холодный, и лыжня проходила в углублении прямо по нему, таскать приходилось довольно издали, и в одну пушу дело растянулосиха бы надолго. На шесть пушей управились за пару килоцоков, включая надобность годно закрепить груз, дабы не высеять по дороге. Сани, следует цокнуть, и так оказывались нагружены не по пуху, так что туда можно не сесть, а только подсесть сбоку — и опять слушать, чтоб не приложиться об дерево.

— Ничего, если в горку — подтолкнёте, и пойдёт! — заверил Елов, — А вплане раздавить, так ничего с ними не будет. Да и вообще в пух пришлось-с-лосихой, а то пока загрузишь — котёл остывает, опять кипятить.

— Это погрызище, — согласился Жмурыш, — А там вообще допуха чего вывозить?

— Только недавно начали, а так не особо, ходок на десять. Вот туда завозить — побольше будет.

— А что, — осведомилась Рилла, — Эти травки особо ценные?

— Ну как цокнуть… На щенковском базаре объясняли вот так, — Елов показал лапами и ушами, имея вслуху что ценность просто выше ушей, — Цокают, что в шишморских болотах для этой погрызени самые пуховые условия, прёт только в путь.

Судя по набитым мешкам, которые выгрузили с саней, так оно и было. Пока же, набившись как зёрна в початок к ящикам, грызи отправились опять по лыжне в сторону Шишморского цокалища. Им ещё повезло, что мышь ехала в Сушнячиху, потому как пока что это была единственная мышь, туда ездившая — ещё три бегали как раз в цокалище. Стало смеркаться, машинист запалил передний масляный фонарь, отчего видок стал необычным — подсвеченные жёлтым светом, сугробы были непохожи сами на себя. О чём кстати им, сугробам, и было прямо цокнуто, но они промолчали в ответ.

Ещё до полуночи поездок прибыл в Сушнячиху, к той самой водогрейной башне, что зафиксировали Макузь и Ситрик. Тут уже Елов бросил всё, и вместе с пушами завалился в постоялую избу дрыхнуть. Тлеющие в топке дрова однозначно подогреют котёл до утра, так что он ни по каким пухом не замёрзнет — иначе придётся сливать воду, а потом наливать обратно. Рилла и Руфыс, как согрызуны, забились в один сурковательный ящик, и нисколько не убоялись тесноты, по причине обилия пушнины.