20. В один из дождливых осенних дней набираюсь духу и звоню Сосниной. Лиза, к моему удивлению, отвеч

20.

В один из дождливых осенних дней набираюсь духу и звоню Сосниной. Лиза, к моему удивлению, отвечает сразу, точно ждёт звонка.

— Лиза, — говорю ей, — это Данила Изотов.

— Данила? Я знаю, что ты приехал.

Голос её звучит апатично, без эмоциональной окраски, как голос сильно уставшего человека или человека, которому всё равно. А может на неё так действует осень, нагоняя тоску и депрессию? Хотя нет, наверное, её настроение связано со здоровьем будущего ребенка, с возникшими проблемами. Мне же говорила об этом Василькевич, а я забыл.

— Может, встретимся, пообщаемся? — предлагаю ей, поскольку возникает мысль, что Лизе стоит развеяться. — Как думаешь?

После небольшого молчания снова звучит безрадостный голос:

— Нет, Данила, спасибо, но… я занята сейчас. И потом, придется приводить себя в порядок, а я разленилась в последнее время. Спасибо, Данил!

— Как хочешь! — уступчиво соглашаюсь я. — Всё так же в банке?

— Да. Скоро в декрет уйду, надоело всё. А ты давно приехал? Мне Алёнка рассказала, что вы виделись.

— Попили кофе. А приехал я месяц назад… — делаю паузу, и Лиза тоже молчит. Не знаю, как спросить её о ребенке — почему она говорит всем, что я его отец. И говорит ли? — Ты… у тебя от кого ребенок?

— А что?

Решаю высказаться напрямую, без недомолвок.

— Я от Алёны слышал, что ты всем говоришь будто он от меня, что мы с тобой…

В ответ долгое молчание.

Я представляю на губах её усмешку, циничную, наглую, которой она прикрывается как бронежилетом — на ум невольно приходит сравнение, связанное с военной жизнью в Донецке. Сейчас она отбреет меня, поставит на место глупое белковое тело. Но Лиза говорит тихо и виновато:

— Этот ребенок не от тебя, не волнуйся!

— Хорошо! — как дурак соглашаюсь я, и меня подмывает задать вопрос об отце, но я вовремя удерживаюсь. Мне до него нет дела, до этого папаши, кто бы тот ни был — Кравчук или Евгений Иванович, главное, что Соснина признала правду — ребенок не мой, и я не имею к нему никакого отношения. Теперь, когда расставлены точки над «и», я становлюсь добрым и щедрым, мне хочется отблагодарить Лизу, но пока не знаю, чем.

— Ты точно не хочешь встретиться? А то смотри, посидим, попьём кофе.

— Нет, мне теперь кофе нельзя. У меня много ограничений.

— Ну, ты там не закисай! Хочешь, просто погуляем в парке, я слышал, что будущим мамам полезно гулять.

В трубке раздается негромкий смешок.

— Ты хороший человек Данила. Спасибо тебе!

Закончив разговор, решаю, что обязательно вытащу Лизку на улицу — нечего сидеть дома и смотреть на четыре стены.

И вот в один из солнечных ещё не холодных дней, мы идём с ней по парку. По бокам дорожек нападала листва, сухо, чистый воздух наполняет лёгкие свежестью. Под плащом у Лизы уже ясно обозначился круглый живот.

— Слушай, — обращаюсь я к ней, — тут недалеко есть больница, хочу денег передать ребятам, они из Донбасса, лечатся там.

— А ты откуда их знаешь? — удивленно вскидывает бровь Лиза.

— Лежали вместе, — вру я наглым образом, — когда руку сломал в Египте, попал к ним в палату.

— А-а…— протянула Соснина, — ну если хочешь, пойдем.

Я вижу, что ей не хочется уходить из этого теплого солнечного парка, уже растерявшего листву, но ещё не утратившего своего летнего обаяния, однако она пересиливает себя.

Об этих ребятах я видел сюжет по телевизору: кто-то из них был серьезно ранен, некоторые лишились рук или ног, но они не выглядели неудачниками, людьми, проигравшими войну. И меня с необъяснимой силой тянуло к ним. Словно там, под огнем, я был настоящим человеком, не аморфным телом, хныкающим от любой проблемы, не офисным планктоном, озабоченным в каком ресторане спустить бабки или где потусоваться в летнем отпуске. Я понял именно там, что война создает особое братство из тех людей, которые ежеминутно рискуют жизнью и потому понимают её настоящую ценность.

Скептически прислушиваюсь к своим мыслям. Они кажутся мне, при некотором размышлении, немного высокопарными, пафосными, словно я выступаю на патриотическом митинге как заматерелый оратор-популист.

Война — это плохо, вот, что важно, а не братство, не чувства, не ностальгия.

Возле больницы, куда мы добрались пешком, был разбит небольшой скверик. Пользуясь последними тёплыми днями, больные выползли наружу, расселись на скамейках, вели неторопливые беседы друг с другом. Повсюду мелькают светло-синие больничные халаты, кажущиеся издалека мелкими капельками дождя, стекающими с желтой листвы. Эти халаты вызывали у меня странные ассоциации с тем самым полем подсолнечника возле села Засечное, жёлтым полем, утонувшем в голубом небе.

Добровольцев из Донбасса я обнаруживаю сразу, едва мой взгляд запечатлевает открывшуюся картину. Два парня в больничных халатах — один в инвалидной коляске без ноги, а второй с перевязанной рукой, висевшей на ремне, — сидели неподалеку.

— Вон они, — показываю на них Лизе, и чтобы её не смущать, продолжаю, — ты постой здесь, я сейчас с ними поздороваюсь и дам денег.

— Нет, я с тобой! — вдруг упрямится Соснина.

— Ну, пойдем!

Мы подходим к парням, останавливаемся. Добровольцы с удивлением смотрят на меня, и я достаю деньги — несколько тысячных бумажек, отдаю им с широкой улыбкой.

— Выздоравливайте, хлопцы!

Мне хочется ещё что-то добавить такое тёплое, дружеское, искренне поддержать их, но внезапно у меня перехватывает горло от волнения, и я судорожно кашляю. Ополченцы берут деньги, всё так же удивленно глядя на меня и Лизу, и я вдруг с неудержимой силой чувствую, что меня тянет обратно в Донецк, на войну, что там моё место.

Мы отходим и встаём неподалеку.

— Не знала, что ты у нас благотворитель, — то ли насмешливо, то ли всерьез роняет Соснина, и я обнаруживаю на её губах опять ту же пренебрежительную усмешку, которая так меня всегда раздражала.

«Лиза возвращается к жизни, — констатирую я. — Хищники не скатываются до уровня белковых тел. Даже душевно раненые».

— Просто захотелось помочь, — говорю в своё оправдание, словно меня принуждают оправдываться в хороших поступках.

— Мужики, достал!

Я оглядываюсь на громкий возглас и замечаю, что к ополченцам подходит третий, то же в больничном халате, с бутылкой водки в руке.

— Может, и ему подкинешь бабок? — насмешливо осведомляется Соснина.

Переступаю с ноги на ногу и не знаю, что предпринять. Однако мои сомнения рассеивает случайный больной, проходящий неподалеку. Увидев донецких бойцов, он реагирует весьма неожиданно:

— Вот алканавты — с утра пораньше!

— А что каждый день закладывают? — интересуется Лиза, иронично поглядывая на меня.

— Как попали в больницу после аварии — так и не просыхают.

— Какой аварии? — недоумеваю я. — В Донецке?

— Послушайте, молодой человек, откуда Донецк, причем тут Донецк? Это ремонтная бригада. Они работали в области на теплотрассе и, там у них ЧП приключилось по пьяни, вот и попали сюда.

— Спасибо! — я тихо бормочу, испытывая стыд за свой гуманитарный порыв, но Лизе ничего не объясняю. Она берёт меня под руку, и мы чинно удаляемся.

Когда отходим подальше, Соснина не выдерживает и прыскает:

— Молодец Данила, хорошо помог Донбассу!

— Ошибка вышла. Бывает! — вздыхаю я и оглядываюсь. На скамейке воссоединившаяся тройка в больничных халатах вершил свой суд над бутылкой водки.