Громкие голоса, запах пива и солёных орешков, табачный дым, летящий к потолку, свет люстры, тёмный квадрат окна.

- Я поеду.

На какое-то мгновение на кухне воцарилась тишина, лишь гудел холодильник, да тикали настенные часы. Лицо Макса неприятно побелело, подбородок нервно затрясся, а в прищуренном взгляде застыла злоба.

- Закрой рот! - процедил он, и это было услышано всеми присутствующими.

В лицо бросилась краска стыда. Он часто грубил мне при посторонних, либо, с упоением садиста, начинал рассказывать о моих мелких неудачах и промахах.

- А ну положи бутерброд! – прикрикивал он, когда все мы собирались за столом в гостях у кого-то из его друзей. – Что ты, самая голодная ? Не позорься!

Я отдёргивала руку от, разложенного на столе угощения, а потом, целый вечер сидела тихая, боясь поднять глаза, давясь слюной и уже ничему не радуясь.

- Вер, ты чего такая угрюмая? – спрашивал кто-то из ребят. – Давай я тебе колбаски положу.

В такие моменты мне хотелось плакать, и я, ещё острее, ощущала своё одиночество, свою ненужность и никчёмность.

- Правильно! – поддержал меня Колян. – Молодец, Верка!

- Конечно, пусть Вера едет! – подхватили сразу же несколько голосов.

Владимир подбодрил меня улыбкой, а Ирина покровительственно погладила по волосам, а затем обратилась к Максу:

- Вот видишь, Максим, твоя девушка оказалась смелее тебя.

- Я тоже еду, - выдавил из себя парень. – Владимир мой друг, и быть рядом с ним- мой долг.

- За удачную и благополучную поездку! – провозгласил тост Игнат, поднимая свою банку с пивом.

- Урра! – выкрикнули мы, поднимая банки.

Я почувствовала, как напряжение этого дня покидает меня, и причиной тому был вовсе не пенный напиток. Ожидание поездки, её предвкушение, что может быть лучше? И пусть я не встречу там Харвальда, ведь Далер- страна пусть и маленькая, но всё же страна, а не какая-то деревушка. Но увидеть вновь море, горы, высокое пронзительно- синее небо, вдохнуть чистый воздух, наполненный сладкими ароматами трав, пройтись под сенью платанов и самшитов, это ли не счастье?

Я смеялась над анекдотами, пила и пела песни вместе со всеми.

- Люблю тебя, мой город кипарисов, - пел Антоха, перебирая гитарные струны, и наши голоса, нестройным хором вторили ему. – Зелёных пальм, перекидных мостов.

Рассветов бирюзово-золотистых

И бронзовых закатных вечеров.

Где в травах надрываются цикады,

Где звёзды россыпью на бархате небес,

Где над балконом лозы винограда,

Где сердце в ожидании чудес.

Где утром вас разбудят крики чаек,

Где запах моря в ветре озорном,

Где песни, крики, музыка ночами,

А безмятежность и неторопливость днём.

Последний куплет песни, мне был наиболее близок, созвучен моему душевному состоянию. И его я пела с особым удовольствием, ни чуть не смущаясь отсутствием голоса:

- В чужом краю зима приходит рано,

В чужом краю тревожно по утрам.

В чужом краю метели и туманы,

Холодный ветер лупит по щекам.

Но вечером морозным, непроглядным,

Когда от боли разрывает грудь.

Я вспоминаю, есть на свете Далер,

И я когда ни - будь туда вернусь.

Следующую песню пели все, без исключения, даже Селик и угрюмый Макс:

- Если я умру, то тебя не оставлю,

Ради нашей любви я на всё готов.

Если я умру, то стихией стану,

Выбирай любую из четырёх.

Припев уже не пели, а кричали, весело, задорно и отчаянно:

-Если буду огнём, то тебя согрею,

Если буду дождём – смою слёзы твои.

Если буду ветром, печаль развею,

Ну, а буду землёй- расцветут сады.

Второй куплет знали не все, лишь Антоха с товарищами, я и Селик.

Не сгоришь в огне, в море не утонешь,

Не простудишься от сквозняка.

Я останусь с тобой, даже если прогонишь,

Я останусь с тобою на века.

Вечер получился тёплым, добрым, шумным и весёлым. Ребята желали нам удачи, хвалили меня за смелость и решительность, Владимир и Селик благодарили за поддержку.

Покинули мы с Максом гостеприимное жилище нашего лидера лишь тогда, когда стрелки часов перевалили далеко за полночь.

Всю дорогу Максим молчал, но стоило нам перешагнуть порог квартиры, как парень решил дать волю эмоциям.

- Безмозглая тварь! – орал он, швыряя меня то на диван, то на пол, ухватив за шиворот.

Я, даже не пытаясь сопротивляться, болталась в его руках, подобно тряпке, а перед глазами маячили то уличные фонари, заглядывающие в окна тёмной квартиры, то силуэт шкафа, то спинка дивана.

- Это за позор перед Ириной! Это за идиотскую инициативу с поездкой. Это за то, что открыла свой рот перед ребятами.

Моё лицо билось о подлокотник дивана, нос утыкался в обивку, пропитанную запахами жилища, тяжёлых духов мамашки и туалетной воды Макса. Больно не было, просто неприятно и унизительно.

Кто сказал, что крик- проявление страха? Нет, я с этим утверждением не согласна. На крик переходит тот, кто уверен в своей силе, в своей безнаказанности, тот, кто не боится осуждения либо разрыва отношений. Крикун позволяет себе быть заметным, громким, наполняет собой окружающее пространство. Макс орал, брызгая слюной, и лицо его в темноте, казалось жутким, призрачным.

- Сучка, сучка, сучка. Посмотри на себя, да от твоего вида тянет блевать. Ты- уродина, жалкая приблудная потаскуха, которую я приютил из жалости. Да ты мне зад целовать должна!

Узкая ладонь макса бьёт по губам, и я ощущаю солоноватый вкус своей крови. Молчу. Терплю. Это буря, а буря проходит, и вновь наступает ясный погожий денёк. Нужно только переждать. После вспышек гнева, обычно, Максим успокаивается, обстоятельно и дотошно раскладывает по полочкам мою неправоту, выслушивает извинения, а потом разговаривает и шутит, как ни в чём ни бывало. Руки Макса швыряют меня на пол, и я больно ударяюсь затылком. Стискиваю зубы, чтобы не заскулить, иначе Максим разозлиться ещё больше.

В меня летят подушки, одежда, тапочки. Я отползаю в угол, сижу скрючившись, стараясь казаться незаметной.

Наконец, парень успокаивается, уходит в ванную, и я слышу, как из крана льётся вода.

Давлюсь рыданиями, вытираю слёзы ладонями, облизываю корочку запёкшейся крови на губах. Завтра, Максим вновь превратиться в весёлого, добродушного парня. Мы весело и дружно будем собирать чемоданы, звонить Ирине и Владимиру, посмотрим фильм. Именно за эти счастливые, светлые, лёгкие мгновения, я терплю и унижения, и побои. Ради сидений у телевизора в обнимку, когда в окно стучится ветер, а в нашем маленьком мирке тепло и спокойно. Ради прогулок бесцельных и неспешных по холодному сизому Амгроведску, я делаю всё, что хочет Макс. Он желает, чтобы в квартире всегда была чистота, и я поддерживаю чистоту. Он требует, чтобы я любила и уважала его мать, и я её люблю, вернее, делаю вид, что люблю. Ему нужно, чтобы я восхищалась Ириной, и я восхищаюсь. Максим жалуется, что у него постоянно мёрзнут ноги, и я, к его возвращению, грею ему тапочки, как, если верить его рассказу, всегда делала мама. Мне хочется верить, хочется думать, что у нас семья. Самая настоящая, где жена заботится о муже и хранит домашний очаг. И порой, у меня получается себя в этом убедить.

Я не люблю Макса, а он не любит меня. Но мы спасаем друг друга от одиночества, от наших внутренних монстров. Мы удовлетворяем друг другом свои потребности. Я – потребность в защите, опоре, он- в громоотводе, в живой душе, с которой не нужно претворяться, стараться быть хорошим, с которой можно быть собой.

Но долго ли просуществуют такие отношения?

Глава 26.

Сизые амгроведские облака остались далеко внизу. А здесь, в самой вышине всё дышало светом, свободой и радостью. Ярко-голубое пространство за стеклом иллюминатора было бескрайним, и глаза, так долго жаждавшие света, впитывали эту живую, насыщенную энергию небес. Хотелось и улыбаться, и плакать от облегчения. Казалось, что я постепенно оттаиваю, выздоравливаю после затяжной болезни. Полёт ни чуть меня не пугал, в отличии от Макса, чьё лицо, стоило маленькому самолётику оторваться от земли, приобрело мертвецкую бледность. Руки парня вцепились в кожаную обшивку подлокотников кресла, взгляд застыл в немом ужасе. Владимир спал, убаюканный рёвом турбин, из правого уголка такого строгого рта вытекала прозрачная дорожка слюны. Периодически, стоило самолёту попасть в воздушную яму, лидер революционного движения вздрагивал, всхрапывал, но не просыпался. Я же, наслаждалась полётом, полностью доверяя эвилу, сидящему за штурвалом. Маленький частный самолётик, принадлежащий нашему пилоту, был рассчитан всего на четыре пассажирских кресла, которые располагались друг напротив друга. Он стремительно преодолевал расстояние, унося нас всё дальше от Амгроведска. И когда облака внизу стали белыми, меня окончательно отпустило ощущение, будто бы проклятый город сможет нас остановить, облепить самолёт своим густым сизым смогом, потянуть вниз.

Радость, детская, чистая, незамутнённая, переполняла меня до краёв. Восторг от полёта, освобождение от давящей темноты Амгроведска, предвкушение встречи с родиной Харвальда и мечты о самом вампире, пусть наивные, ни на чём не основанные. Но кто запретит мне просто грезить? Ох, если бы ни Ирина. Её болтовня отвлекала, мешала. Но золотой девочке стало скучно. А как ещё справиться со скукой? Ну, конечно, рассказать о себе любимой, так как ни о чём другом Ирина беседовать просто не могла. А если и могла, то разговор, удивительным образом, вновь возвращался к её персоне.

Она говорила и говорила, и её стрёкот пробивался сквозь разноцветную паутину моих смешавшихся от восторга мыслей.

- Только не подумай, что я боюсь летать, - произнося эту фразу, Ирина задумчиво накручивала золотой локон на пальчик. – Просто, когда за штурвалом сидит не человек, то в душу закрадываются некоторые сомнения. Подумать только, мы доверили свою жизнь какому-то грибу, воняющему сероводородом. Ведь ему, этому недоразумению, ничего не стоит угробить нас.