Бало вдруг почувствовала страшную усталость. Кое-как она добралась до помоста и села, подвернув под себя ноги. Сгущались сумерки. Голос, певший в поле, давно умолк, и теперь оттуда доносились только тоскливые трели сверчков.

Почти одновременно к остановке подошли два автобуса — один со стороны Джалландхара, другой из Накодара — и, почти не задерживаясь, помчались дальше. У одного из водителей она успела узнать, что скоро пройдет еще один автобус из Джалландхара, а потом движение прекратится до утра. Значит, как только вдали блеснут фары, это и будет автобус Сучча Синха.

Ах, как хочется спать! Веки отяжелели и смыкаются сами собой. Бало то и дело встряхивает головой. Если она уснет, то пропустит автобус. Спят поля, спит дорога, укутавшись черным покрывалом, а ей нельзя спать, нельзя… Но глаза закрываются, и уже нет сил сопротивляться обволакивающей сладкой дремоте… Ей чудится шум мотора и яркие фары на дороге. Вздрогнув, она открывает глаза. Все по-прежнему: черная равнина, слабое мерцание звезд над нею да неумолчный стрекот цикад… Потом ей чудится, будто кто-то что есть мочи барабанит кулаками в дверь. В запертой комнате забилась в угол Зиндан. Ее нельзя различить во мраке, и только слышен шепот: «Сестрица, не уходи! Не бросай меня одну…».

Потом вдруг откуда-то появляется бык. Он лениво ходит по кругу, вращая колесо чигиря и позвякивая колокольцами, а под старой смоковницей сидит юноша и поет «Махию» тоскующим голосом… Огромная туча пыли вздымается над дорогой, заволакивая небо и землю. Бало пытается прикрыть концом сари узелок, но он выскальзывает из рук… Ее томит жажда. Она опускает лоту в кувшин, стоящий на помосте, но там вместо воды — только душный полуденный жар… А в темной комнате, уткнувшись лицом в колени, надрывно плачет Зиндан. «Зачем ты бросила меня, сестрица? Зачем оставила одну?» Вскрикнув, Бало просыпается: кто-то трясет ее за плечо.

— Ты все еще тут? — слышит она знакомый голос.

Это Сучча Синх. Он сидит с нею рядом. Прямо перед навесом чернеет автобус. В нем — ни одного пассажира. Только на заднем сиденье храпит кондуктор, уронив голову на грудь.

— Все ждала тебя, ждала… Сидела-сидела, да вот и вздремнула немножко, — виновато лепечет Бало. — Ой, а ты-то не опоздаешь?

— А я только что подъехал. Смотрю — сидит кто-то. Дай, думаю, погляжу, что за человек. Да ты не рехнулась ли — с самого полудня торчишь тут с узелком! — Голос мужа звучит грубовато, но ласково.

— Что ж мне оставалось делать? Ведь ты сказал… сказал, что не вернешься домой! — Всхлипнув, она торопливо смахивает слезу.

— А уж ты сразу в слезы! Ладно, давай узелок-то. И сейчас же беги домой! Зиндан, бедняжка, небось места не находит от страха! — Сучча Синх ласково хлопает ее по спине и встает.

Ее рука ищет узелок. Где же он? Ах, вон он белеет на земле — видно, выпал из рук, когда она задремала. Но когда Бало поднимает узелок, он кажется ей подозрительно легким. Поспешно развязав его, она видит только пустую глиняную миску: лепешки исчезли. А из-под помоста доносится позевывание собаки.

— Ах она подлая! — жалобно восклицает Бало.

— Что, вместо меня собака поужинала? — смеется Сучча Синх. — Бог, видно, знал, кого надо накормить!

Прижимая к груди пустой узелок, Бало, почти плача, смотрит на мужа.

— А ну, ступай домой, что ж теперь поделаешь, — говорит Сучча Синх и, обняв ее за плечи, направляется к автобусу. С опущенной головой Бало доходит с ним до кабины. Сучча Синх вспрыгивает на подножку и бросает свое большое тело на пружины сиденья. Он включает стартер. Она робко спрашивает:

— Сучча Синх, но ведь ты завтра придешь домой?

— А как же иначе… Если надо что купить в городе, говори сейчас, пока не уехал.

— Нет, нет, нам ничего не надо…

Рокочет мотор. Бало пятится от машины. Сучча Синх высунул голову из кабины:

— Ты что там говорила насчет Джанги?

— Да нет, ничего… завтра придешь домой — тогда…

— Ладно! А теперь беги, не задерживайся. Путь-то не близкий…

— Сучча Синх, а ведь завтра Гурпараб. Я тебе кара-прашад приготовлю.

— Ладно!

Автобус трогается и, набирая скорость, катится в сторону Накодара. Облако пыли повисает над дорогой. Утирая влажные глаза, Бало смотрит вслед. Скоро два красных огонька превращаются в крохотные искорки, а затем и они гаснут во мраке ночи.

_____

Бэла Бхандари в неловкой позе сидит на софе, уронив голову на низкий туалетный столик. Рядом, у самом ее головы, лежит семейный альбом. Его бархатный переплет, когда-то белый, уже изрядно попачкан. Кое-где на бархате проступили жирные отпечатки пальцев, а на уголке переплета пятно от пролитого кофе. Этот альбом Сушил Бхандари приобрел задолго до своей женитьбы. Ко дню их свадьбы переплет уже потерял свою первоначальную чистоту. Сушил в то время только что получил назначение в департамент налогов и акцизных сборов.

Бэла медленно поднимает голову и раскрывает альбом на первой странице. Здесь собраны фотографии тех лет, когда Сушил Бхандари был студентом. Как он был хорош в те дни — стройный, гибкий, с прямым, открытым взглядом! Вот снимок, на котором Сушил запечатлен в тот день, когда его избрали председателем студенческой ассоциации. Он произносит речь перед микрофоном. У него тонкие, в стрелочку усики. Во всем облике — юношеская непосредственность, в глазах — вызов и задор…

Что-то легкое, почти невесомое упало на голову Бэлы. Она тряхнула волосами, пробежала гибкими пальцами по мягким прядям, но ничего не обнаружила. И все же ощущение чего-то постороннего в волосах не оставляло ее. Она уперлась локтями в раскрытые страницы альбома и опустила ресницы. Вдруг, что-то вспомнив, широко открыла глаза:

— Манохар!

В опустелом доме ее мягкое сопрано прозвучало излишне громко и вместе с тем как-то безжизненно, словно это был не живой человеческий голос, а запоздалое эхо.

На пороге появилась фигура их прежнего слуги — он еще не успел покинуть дом.

— Что угодно госпоже? — мягко и вкрадчиво произнес он.

Его безыскусственная манера держаться и раньше не гармонировала с щегольским видом слуги из богатого дома: лихо закрученными усами, начищенной до блеска медной пряжкой на поясе и тщательно уложенным тюрбаном, накрахмаленный конец которого торчал вверх, словно гребень петуха. Но эта новая, задушевная нотка в его голосе была Бэле неприятна: этим подчеркивалось, что Манохар уже не слуга и является на вызов только из сочувствия к своей несчастной госпоже.

— Сведи малышку на полчасика вниз. Здесь очень душно.

— Госпожа, вам тоже не мешало бы выйти на воздух.

— Нет, я пока посижу здесь. Ты только сведи малышку.

И снова ее голос ненужно громко разнесся по пустым комнатам. От этого неожиданно гулкого звука она вздрогнула.

— Слушаюсь, госпожа. — И, медленно повернувшись, он вышел.

Батистовым платочком Бэла отерла влажное лицо и, уронив руки, застыла в неподвижности. В зеркале напротив она увидела свое отражение. Ах, как изменилось ее лицо за последнее время! От носа к уголкам губ пролегли две тонкие морщинки. Неужели за шесть месяцев она могла так постареть? Она провела рукой по волосам, постаралась отогнать от себя эту мысль. Вздор! Она еще молода!.. И все-таки эти морщинки — предвестницы близкого увядания!..

Бэла провела платочком по влажной шее и снова прилегла разгоряченной щекой на полированное дерево столика.

Что-то сжимало виски; ум ее устал от бесплодного спора с самой собой и теперь погрузился в дремоту. И лишь где-то в самом отдаленном уголке мозга беспокойно метались и продолжали свою работу обрывки мыслей — их подгоняли, словно удары бича, доносившиеся со двора выкрики:

— Пятнадцать рупий!.. Пятнадцать рупий — раз… Пятнадцать рупий — два!.. Пятнадцать с половиной рупий!.. Пятнадцать с половиной — раз!..

Взгляд ее вновь устремился в зеркало. Да, она ясно видит эти две предательские линии около губ. А ведь совсем еще недавно у нее было безупречно свежее, молодое, без единой морщинки лицо. Откуда же взялись на ее чистой и нежной коже эти тонкие, словно наведенные иглой, линии?..