Мирон Шахин величественно восседает за большим письменным столом в окружении нескольких папок и стопок бумаг. Сосредоточенный, опасный. Он погружен в работу. Надев очки, он что-то увлечённо считывает с листка, но, завидев меня, откладывает дела на потом. Снимает очки, трёт переносицу пальцами и горланит приказным тоном:

— Проходи, чего застыла? Присаживайся.

Удивительно, его настрой мне кажется весьма спокойным, или он просто устал? Я немного расслабляюсь. Делаю то, что велит мафиози, при этом смотрю не в лицо старику, а куда-то в область горла, как советовал мне Данте, как предупреждала Рокси о том, что страшнее дьявола может быть только отец Данте. Действительно, вблизи Мирон кажется мне ещё более неприятным типом. Лицо лидера банды покрыто морщинами, а густые брови, с проблеском седины, делают его похожим на филина. У Мирона карие глаза и тонкие губы. Широкий нос, хитрый взгляд. Думаю, Данте и Рокси унаследовали внешность матери, которая погибла при трагических обстоятельствах, уж больно они привлекательны, в отличие от неказистого деда. Каких именно, Рокси так и не смогла рассказать — слишком больно ворошить прошлое.

В пепельнице дымится сигара. Я морщусь, когда чувствую отвратительный запах табака, инстинктивно задерживаю дыхание. Надеюсь, жирному борову хватит ума, чтобы не курить в присутствии беременной. Нахмурив лоб, мужчина пялится на мой живот, после чего быстро тушит дымящуюся палочку о поверхность хрустальной пепельницы.

— Ну, давай познакомимся, — хрипло каркает. — Как тебя зовут? Откуда ты? Есть ли родственники, семья? Дети?

Вопросы сыплются со всех сторон. Я присаживаюсь на край стула напротив рабочего места бандита, нервно начинаю мять края туники и послушно отвечаю — рассказываю господину Мирону всю правду о себе.

— Как ты встретила моего сына?

Лицо палит жаром. Я более чем уверена, что сейчас мои щёки покрылись румянцем, когда Мирон задал мне этот весьма личный вопрос. Что мне сказать?

— Это была случайная связь… На одну ночь, — каждое слово даётся с превеликим трудом. Я чувствую себя так паршиво, будто сижу напротив мафиози абсолютно голая.

— Шлюха, что ли? — недовольно шипит он, морщась.

Черт! Жар в области лица усиливается.

— Ладно, не рассказывай. Я и так знаю. Я вызвал тебя сюда, чтобы познакомиться, ну, и заодно предупредить. Чтобы ты, родная моя, не строила никаких планов на будущее. Я ещё пока не решил, что мне с тобой делать. Пока ты будешь жить с нами. Усекла?

Он запинается. Тянется к шкафчику письменного стола. Распахивает его. Господи! Я бледнею и начинаю дрожать, когда вижу настоящий боевой пистолет. Старикан шмякает им по поверхности стола, скалится, как крокодил, и явно мне угрожает:

— Хочу, чтобы ты уяснила одну важную вещь, Алиса. Если ты врёшь, ты… — он сжимает оружие в руке, играет с предохранителем, похрустывая им, — умрёшь, — хищно смотрит на меня, не моргает. А я в ответ лишь сильнее сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в потные ладошки до резкой боли. — Скажи правду прямо сейчас, и я тебя пощажу. Отпущу. И забуду о тебе. Навсегда, — каждое слово проговаривает четко, ясно, с паузой. — Ты правда беременна от моего сына, от Данте?

— Да. Я беременна. Может, от него, а может, от своего бывшего парня.

— Но сын уверен, что от него.

Я лишь пожимаю плечами. Может, если попробую… Нет! Мафиози слишком умён, когда я выйду из этого кабинета, меня моментально отправят в больницу вместе с Данте делать неинвазивный тест на отцовство, который можно сделать уже с восьмой недели беременности.

— Я не претендую ни на ваши деньги, ни вашу фамилию. Можно мне уйти? Просто взять и исчезнуть?

— Понятно. Значит, скорей всего, ты говоришь правду, раз так рассуждаешь. Сейчас ты вместе с Данте отправляешься в клинику. Вы сдаёте материал для анализов. Ты — теперь наша забота. Я не собираюсь рисковать своей кровью. Ты выносишь этого ребенка! Будешь рожать. И запомни, он принадлежит нам. А что будет после, я решу со временем.

— Что в-вы решите? — я начинаю задыхаться от захлёстывающей паники.

— После родов, когда мы вытащим наше из тебя... Оставлять тебя и дальше под нашей опекой или отпустить. Куда подальше.

Нет! Что?!

— С малышом? — я вскакиваю на ноги, с надеждой смотрю в тёмные глаза бандитского авторитета, будто вижу в них отражение самого дьявола.

— Нет, милочка. Малыш, если он действительно наш, останется с нами. Либо ты возьмешь на себя роль второй жены Данте, что маловероятно. Нет, не так! Роль роженицы и носительницы нашего потомка. А малыша я отдам на попечение Аннеты, если она не будет против. Ну, или ты будешь его воспитывать здесь. Опять же, если семья Начатурян не будет возражать. Что маловероятно.

Я едва держусь на ногах от шока. Вздрагиваю. Рефлекторно хватаюсь за живот. Ой! Малыш, он пинается? Очень-очень слабо. Или мне кажется? Внизу живота будто порхают бабочки. Такие странные и одновременно приятные ощущения.

Бандюк недобро на меня косится. Отвратительный человек. Мне хочется закрыть уши и зажмурить глаза, чтобы не слышать, как мне без суда и следствия выносят приговор. Фразы Мирона режут до глубины души, оставляя там хронические шрамы на всю жизнь. Я падаю в агонию, потому что понимаю: я не могу что-либо изменить. Мне адски больно! Слышать то, как мне приказывают, как ставят перед фактом, будто ставят коленями на острые стекла и убивают во мне свободу. Нелюди.

— Пока ты живешь в семье Шахин, ты не будешь ни в чём нуждаться. Мой сын будет тебя баловать и обеспечит всем необходимым в благодарность за наследника. Ты всё поняла?

Я… просто женщина. Просто женщина! Мать вашу! Мне не нужна такая жизнь — жизнь безвольной амебы. Я молчу, раздирая ногтями потные и холодные ладони. Ресницы слипаются от влаги.

— Поняла, спрашиваю? — старый хряк будто не говорит, а рычит, отчего меня бросает сначала в холод, потом жар, а в глазах — карусели.

— Да, — кое-как выдавливаю из себя согласие, глядя вниз, на свои видавшие лучшие времена кроссовки.

— Тогда свободна. Данте ждёт возле ворот.

Я резко разворачиваюсь вокруг своей оси, быстрым шагом иду к двери. Оказываюсь в холле. Там меня за локоть хватает Сергей. Шепнув что-то в гарнитуру, он ведёт меня к парадной двери особняка. Сейчас я вообще ничего не соображаю. Как будто только что очнулась от глубокой анестезии.

***

— Доброе утро, — я слышу хриплый, наполненный прохладой голос, но не поднимаю голову. Не хочу. Обида душит меня до сих пор. Я молчу, сжимаясь в комочек, когда обхватываю себя руками, боюсь посмотреть в его ледяные глаза снова, которые и без того являются мне по ночам в кошмарах. Иногда эротических кошмарах. Господи!

Он открывает дверь внедорожника, я продолжаю корчить из себя немую. Мужчина берет меня за руку, но я вырываюсь.

— Алиса, — грозно шипит он и опять хватает меня за локоть, сжимает уже сильнее. — Что с тобой? Не выспалась?

Не отвечаю. Забираюсь в этот танк на колёсах, как обычно жмусь в угол.

Хлопок. Салон авто наполняется знакомым запахом, от которого против воли начинает кружиться голова. Машина трогается с места, мы покидаем стены бандитского поместья. Неужели я хоть на миг глотну свободы? А может… попробую сбежать? От этих острых мыслей сердце ускоряет свой жизненный ритм, а кровь приливает к лицу. Прошло всего два дня моего плена, но на самом деле как будто бы год.

— Посмотри на меня, — твердо просит мой пленитель. От властного голоса по телу катятся мурашки. Я продолжаю противиться. Секунда. Лёгкий шорох. Я чувствую, как в меня врезается огромное разгорячённое тело, вместе с тем горячие пальцы ловят мой подбородок, чуть его сжимают, заставляя меня поднять глаза от неожиданности.

— Я не люблю повторять дважды. Я сказал... Посмотри. На. Меня.

Чёрт. И я посмотрела. Так посмотрела, что практически захлебнулась в насыщенно-синих льдах. Так посмотрела, что почувствовала, как весь воздух выбило из лёгких, а на языке разлился сладкий привкус меда. Ненавижу, когда он так делает! Когда трогает меня! Смотрит! Разговаривает… Потому что не могу контролировать свои реакции на внимание мужчины ко мне. Он будто наркотик, на который он меня сам же и подсадил. И это адски сильно бесит!

— Как прошёл разговор с отцом? Что он тебе сказал?

— Ничего хорошего, — хочу отпихнуть его как можно дальше, но сама не понимаю, как хватаю его за запястье. Прикосновение, по моей же инициативе… Я будто хватаю раскалённую сковороду, чувствую, как щеки начинают жечь смущением, когда я быстро отдёргиваю руку, будто получаю ожог второй степени. Хочется на неё подуть. Или бросить в кувшин со льдом.

— Ты можешь говорить более конкретно? — его пальцы ослабляют хватку, они... чёрт возьми! Теперь они начинают играть с моими губами. Я открываю рот, начинаю часто и глубоко дышать, когда Данте начинает рисовать конур моих губ подушечкой указательного пальца. Он наклоняется ко мне ещё ниже. Теперь он дышит мне в лицо, обжигая чувствительную кожу пряным дыханием с привкусом мяты, табака и желания. Невозможно! У меня закладывает уши. Как будто я падаю с высоты птичьего полёта. Знакомые ощущения.

Он внимательно рассматривает моё лицо, особенно тщательно изучает мои губы. Ласкает их пальцами, надавливает на них, как будто жаждет, чтобы я ему пососала. Я в шаге от смерти. Моё сердце грохочет так дико, что вот-вот лопнет как воздушный шар от сильного давления крови внутри. Данте чуть усмехается. Я тоже смотрю на его манящие губы, на его лёгкую небритость, вдыхаю его запах с толикой мяты и дорого элитного парфюма — крышу рвёт капитально. Если бы он не был бы моим врагом… я бы душу дьяволу продала за возможность прильнуть к его соблазнительным губам. Хотя бы ещё один раз.

Дыхание Данте тоже учащается. Из горла периодически вырываются хрипы. Я боюсь опустить взгляд чуть ниже, чтобы увидеть, насколько сильно он возбуждён. Я точно знаю. По осипшему голосу, по этому хищному взгляду, по частым вдохам. Он отводит руку назад, скользит пальцами по коже. Он трогает моё лицо, а мурашки накатывают по всему телу и пальчики на ногах начинают поджиматься от блаженства. Меня практически передёргивает от обилия мурашек в области затылка, когда Данте властно, как истинный собственник, хватает меня за волосы. Сгребает горсть волос, тянет на себя. Носом чуть касается моего носа… И я… я не дышу. А мое сердце не бьётся. Замирает. На несколько секунд.