- Штаб выше по течению, - сказала она.

- Если они сосредоточены на том, что сторожат рабов, то вокруг поселения охраны меньше?

- Я не знаю, я была там пару раз для проверки здоровья, - она хмуро посмотрела на меня. Я теребил кривую бахрому на сапоге. – Мне не нравится этот взгляд, - сказала она.

- А если… - сказала я.

- Нет.

- Нет, но слушай…

- Еще воды? – сказала она.

- Если мы попадем к поселению, если даже обойдем, мы сможем забрать что-нибудь полезное. Даже фляга…

- Нас заметят, – сказала она, глядя на меня так, словно я предложил сброситься со скалы. – И когда они увидят твою руку…

- Почему они сразу решат, что мы – сбежавшие рабы? Почему не люди, которые идут в Виттенту? Если мы выйдем из палаточного города, мы будем одеты иначе, не выглядя так, словно нас тащили по высохшей впадине. И мы не выглядим как жители Алькоро или Моквайи – ты похожа на сиприянку, и они не поймут, откуда я. Думаю, мы можем даже прийти и сказать, что мы заблудились…

- Нет, - она покачала головой. – Мы много рисковали на прошлой неделе, Веран, но это слишком опасно. Я не пойду в Канаву Теллмана.

- Тогда мы не пойдем внутрь, - сказал я. – Но подберемся к краю. Возьмем флягу или даже мула.

- Мула?

- После наступления ночи, - сказал я. – Будет темно, мы зайдем и выйдем, - она снова покачала головой, и я поспешил продолжить. – Знаю, звучит безумно, но, Ларк, я начинаю думать, что идти по впадине безумнее. Исправь меня, если я не прав, но мы не проживем еще один день, как прошлый, если будем идти днем на росе и мокрых камнях. И если мы не будем идти днем, а только утром и после заката – ты видела, как это прошло прошлой ночью. Мы далеко от места, куда нам нужно. Таким темпом мы днями будем идти до границы Моквайи, а потом еще дольше будем искать путь в горы, а солдаты уже разойдутся по Пасулу, Виттенте, Толукуму и другим городам. Все услышат, что на нас охотятся. Нам нужно опередить плохие новости, связаться с Тамзин и Яно, пока их не нашли. Как еще ты собираешься попасть в Каллаис?

- Я разберусь.

- Да? – сказал я. – И ты сможешь сделать это до того, как один из нас тут умрет?

Она хмуро посмотрела на меня, но не ответила. Она посмотрела на впадину, хмурясь, поджав губы. Она напоминала Элоиз, когда так делала.

Она выдохнула.

- Это очень плохая идея.

Я ухватился за пропущенный вариант.

- Давай пройдем у края. В паре миль от него, отдохнем днем там, откуда видно поселение. Составим планы. А потом стемнеет, и мы проскользнем и устроим немного шума.

- Нет, - она повернулась ко мне. – Признаю, мы не можем идти так, как вчера, но ты должен пообещать, что не станешь пробираться туда и переворачивать место. Никакого огня, мятежа, освобождения пленных. Потому что, когда ты убежишь, довольный, с парой мулов, знаешь, что будет? Кого обвинят и заставят убирать? Кого высекут или повесят за шум?

- О. Рабы.

- О, - сказала она насмешливо.

- Прости, - я покраснел. – Я не думал об этом.

Она покачала головой.

- Ты и твой комплекс героя, честное слово. Если я пойму, что ты решил чем-то привлечь беду для пары сотен работников в палаточном городе, мы забываем об этом и уходим на юг, понятно?

- Понял.

- Хорошо, - она уперлась рукам в землю и с трудом поднялась на ноги. Она вручила мне платки. – Вот. Будем пить по пути. Идем, Крыс.

Я пошел за ней в траву, ее сапоги оставляли темный след на росе. Она провела банданой по паре стеблей и остановилась.

- Кузнечики, - она сжала травинку, на которой висел кузнечик.

- Ага, - сказал я. – Их так много… Хотел бы я знать, как их есть.

- Нужно отрывать им головы, - сказала она, сняла одного с травы. Она быстро открутила голову, а потом оторвала крылья. – А потом выжать внутренности, иначе тебя стошнит, - она встряхнула его, и комок внутренностей вылетел в траву. Она без фанфар бросила остальное в рот с лапами.

Я смотрел, раскрыв рот. Она заметила мое лицо и перестала жевать. Тишина на миг повисла вокруг нас, я пытался понять, что видел, как дочь королевы Моны Аластейр, принцесса озера Люмен, оторвала голову кузнечику и съела его сырым. Неподалеку зашумел сверчок.

- О… - сказала она, жуя экзоскелет. Она проглотила, ее щеки были румяными. – Огонь, думаю… многие из твоего народа просчитают это ниже их.

- Возможно, но не я, - я потянулся к ближайшему кузнечику. – Дай попробовать.

Ее взгляд стал рассеянным.

- Веран… в такие моменты я не могу поверить, что я – та, кем ты меня считаешь.

Я не знал, почему, учитывая ее родителей, но в такие моменты я был уверен больше всего в том, что она была той, кем мы ее считали. Что-то необъяснимое собралось в моей груди.

- Хорошо, что мы сможем убедиться в этом, ведь мы не умрем, - сказал я. – Покажи, как ты отрываешь голову.

Уже не так воодушевленно, она указала, где сжимать насекомое и разрывать. Я выдавил внутренности на траву, бросил насекомое в рот. Это было ужасно, оно не хрустящим и с дымком, как жареные на рынке.

Но я проглотил и вытер рот.

- Лучше собрать больше, пока они не согрелись и не стали прыгать, да?

Она кивнула и повернулась к равнине. Мы немного прошли, замирая, чтобы выжать банданы во рты и собрать кузнечиков.

- Знаешь, - сказала она через какое-то время. – Моя жизнь была куда проще, пока ты не появился.

Я сплюнул колючую лапку.

- Да, принцесса, моя тоже.

11

Тамзин

Мне нравился дом Соэ, потому что там было тихо.

Это была не тишина от стеклянного пузыря замка Толукум, тут тишина была открытой, дышащей. Секвойи возвышались над треугольным домом и маленькими пристройками, и я ощущала себя как жучок, ползающий у ног существ, которые не замечали меня. Ветер дышал среди их ветвей, было легко слышать его издалека, ведь все вокруг дома Соэ было тихим, приглушенным. Ее индейки бегали туда-сюда, клевали то, что оставалось от орехов после прессов. Двор был устелен медной хвоей, а на крыше было так много мха и папоротников, что она сливалась с лесом. У северо-западного угла крыши росло деревце, тонкие ветки тянулись к свету, порой проникающему среди секвой.

Я старалась навещать Соэ как можно чаще за три года с тех пор, как мы делили комнату, но обычно мы болтали, играли музыку. Когда я прибыла к ней в первый раз, я подарила ей красивую новую дульцимеру, с узорами из опала, в благодарность за старый инструмент, который она дала мне, когда мы расстались - я играла на нем перед родителями Яно, чтобы получить титул ашоки. Эта дульцимера все еще была у нее, замотанная во фланель в кедровом сундуке. Я утром гладила ее пальцами, задевала струны. Но не играла на них, ведь я была тут одна.

Соэ и Яно не сразу согласились на это, и только после того, как Соэ показала мне, как попасть в ее скрытый подвал, где она хранила вина и масла. Дверь была такой же зеленой, как земля в лесу, и ее не заметил бы чужак, но подвал был темной дырой, и там было сложно стоять, а мне не хотелось попадать в места, откуда я не могла выбраться. И все же я послушалась Соэ, попросившей проверить, хватит ли мне там места, которое она освободила. Я попыталась улыбнуться Яно, когда он добавил пару вещей внутрь – одеяло, флягу и коробку орехового печенья. Но я представила, как сижу или лежу под кожей земли, слушаю, как люди крадутся снаружи, ищут меня, и подавила дрожь. Я не хотела сидеть в той дыре.

И потому нужно было вести себя тихо – не играть музыку, не напевать, почти не двигаться. Приближающиеся копыта заглушила бы зелень на земле леса, и одного путника было тяжело заметить. Даже мул и телега, на которых Соэ уехала с Яно рядом с ней (он каждые шесть секунд оглядывался с тревогой), пропали в глубокой тишине леса. Но это было к лучшему – так Яно сможет следить за дорогой в поселок, пока Соэ собирала ягоды и орехи, которые ей нужны были для пресса. Она была на рынке две недели назад, и мы застали ее, когда ее запасы были скудными.

Она жила просто, с тремя нарядами, и я была в одном из них, рабочем пласте, которое сидело бы на мне впритык несколько недель назад, но теперь висело, как мешок. Яно пришлось переодеться в наряд для путешествия, с этим, новой бородой и собранными в косу волосами, убранными под кепку, я надеялась, что его не узнают как лицо на медных монетах, если кто-то пройдет мимо. Я потянулась к следующему масляному ореховому печенью, хотела вернуть хоть немного своих изгибов, пока изучала пергамент, лежащий на моих коленях.

Я начала записи с нашего разговора прошлой ночью. Связь Кимелы с плантациями в Кетори, ее внимание к символам и церемонии. Желание королевы Исме увидеть порядок в разваливающемся дворе, и ее печать на объявлениях о награде.

Я добавила министра Кобока, но его имя было связано с полдюжины других, которые тоже хотели сохранить рабство в Моквайе. Кобок выделялся только тем, что управлял карьерами на краю Феринно, и его решимостью защитить индустрию страны от бандитов – едва ли незначительные мотивы.

Кто и как утомляли, и я стала составлять список дел, начало того, что можно было считать планом.

Было приятно писать спустя долгое время. Я все организовала, как могла. В моей голове идеи спутывались и прятались, но на бумаге я могла изложить их прямо, связать их, создать список. Две страницы были наполнены теперь запутанным текстом в стрелочках, кругах и подчеркиваниях.

Я смотрела на записи. Было приятно видеть мысли на бумаге. Писать было неприятно. Я разминала запястье, пытаясь игнорировать жаркую боль в суставах. Девять часов в день три месяца я проводила за столом, записывала статистику рабов, проходящих через незаконное распределение – наказанием за эту работу стало мое правое запястье, и это напоминало мне, что я легко отделалась. Я тряхнула рукой, пытаясь разжать пальцы. У мамы тоже был артрит писаря, ее пальцы были такими кривыми к концу жизни, что едва шевелились. Но я хотела написать больше, сделать больше. Я набрала в рот еще вяжущего тоника Соэ с уксусом – она говорила, что это помогало моему языку зажить – намазала масло на печенье, взяла перо, не попала в чернильницу в первый раз из-за напряженности в пальцах.