- У тебя есть эта ночь для размышлений, - сказал он. – Стражница будет стоять снаружи – сообщи ей, если передумала. Иначе будешь казнена завтра к обеду на площади. Там будут зрители, так что все пройдет медленно.

Он думал, что медленная смерть как-то отличалась от остальной моей жизни? Он просто заинтересует других людей в этом.

Я не ответила, обмякнув у стены, камень был холодным за моей спиной. Кобок посмотрел на меня с отвращением, а потом повернулся к двери камеры. Страж открыл ее для него. Служанка с доской для письма спрятала уголь в мешочек и пошла за другими.

Я разжала стиснутые челюсти.

- Один вопрос, - сказала я.

Министр не обернулся, но я слышала оскал в его голосе:

- Вряд ли ты сможешь надавить…

- Не к тебе, - сухо сказала я. – К ней, - я указала носком сапога на служанку, она испуганно подняла голову.

- К кому? – Кобок проследил за моим жестом, словно впервые увидел девушку.

Я повернула к ней голову.

- У тебя есть клеймо?

Она моргнула, застыв. Кобок оскалился, его лицо исказил гнев. Он шагнул вперед, подняв руку. Я слишком устала, чтобы сжиматься, так что расслабила тело, чтобы принять удар. Его ладонь попала по моей щеке, и моя голова отлетела в сторону. Я так и осталась, смотрела на влажную каменную стену, а Кобок развернулся на сияющей подошве сапог и пошел к двери. Его свита шла за ним, все быстро двигались, чтобы не отставать от него.

Кроме одной.

Не отворачивая голову от стены, я посмотрела на дверь. Служанка шла за последним стражем, опустив голову, на полшага медленнее других. Глядя на пол, она зацепила пальцем край рукава.

Тихо проходя мимо стражницы, она повернула предплечье на миг к свету лампы, показывая бледный неровный шрам под рукавом.

36

Тамзин

Поселок Великанши был более людным, чем я думала, утром, но, может, я давно не была в деревне. Люди, взрослые и дети, суетились в тумане среди красных деревьев, сжимая шали и плащи от прохладной влаги. Я привязала лошадь к столбику у больших пней в центре площади. Я полезла в одну из полных сумок – я смогла отыскать седло Соэ в сарае возле загона – и вытащила небольшую стопку сложенных листов бумаги. Из другой стопки я вытащила дульцимеру Соэ. Я сунула вещи под руки и пошла к сцене.

Я замерла на сцене. Там были два ребенка, стояли в углу. Они взглянули на меня, когда я поднялась, и вернулись к занятию. Одна возилась с лентами си на столбике на углу. Вторая держала в руке сверток. Пока я смотрела, первая сняла бирюзовые ленты и бросила на сцену, взяла край новой ленты, протянутый вторым ребенком. Она зацепила его за крюк и стала разворачивать. Ткань сияла в свете раннего утра. Ткань была темно-желтой.

Декваси. Золото.

Моконси закончился. Первое сентября.

Мой желудок сжался. Я забыла о течении времени и даже не поняла, что близился новый си. Во время моей короткой карьеры ашоки конец каждого месяца вел к новому сочинению, послания изящно сплетались с идеями, заложенными в грядущий цвет. На меня напали в начале иксии, июля, темно-зеленого, си доброты. Я провела моконси – дружбу – в камере и в бегах. Теперь был декваси – си новых начал.

Этим утром по всей стране жители праздновали с музыкой и едой, сменяли старые цвета новыми. В замке Толукум это проделывали ночью армия слуг и рабов, заключивших договор, они забирались на шатающиеся стремянки и меняли огромные гобелены, убирали из фонтанов выкрашенную рыбу, заменяли их сияющими фонариками или искусственно покрашенными лилиями. Плитку отцепляли, укладывали новую, стекло в лампах меняли, еду и напитки подбирали под цвет, чтобы следующим утром придворные восхищались ею, щеголяя нарядами в красках месяца.

Но вне замка смену си проводили люди с первыми лучами солнца. Дети меняли украшения на окнах, рассыпали на крыльце лепестки. Взрослые снимали вышитые знамена, аккуратно сворачивали их для следующего года, заменяли их новыми, сшитыми за долгие ночи у камина или на собраниях поселений. У каждого города были свои рецепты, представления и традиции в честь начала нового си, но это всегда было событием, шансом собраться с соседями и разделить радости и сложности в жизни.

Я смотрела сквозь туман на Великаншу, нависающую над поселением, ее ствол на высоте пятидесяти футов пропадал в тумане. У ее корней группа людей держала стремянку, и один из жителей закреплял край нового знамени на веревке, обвивающей ствол. Я смотрела, а человек на стремянке осторожно подвинулся, прижимая ткань к груди, а потом бросил ее в воздух. Золото развернулось сияющим потоком.

Недовольный шепот донесся из угла сцены. Дети были у последнего столбика, но крючок был выше, чем на других. Они на носочках пытались закрепить ленты за гвоздь. Я шагнула к ним и закончила работу за них.

- Спасибо, - сказала первая. Они собрали старые бирюзовые ленты. – Яркого декваси вам.

- Угу, и вам, - ответила я.

Они ушли. Я посмотрела на новые ленты, трепещущие на крючках.

Декваси – цвет новых начал, урожая, смены листьев, солнца.

Я не была золотой, как декваси. Я была Тамзин Охра, си дали мне родители, и я оставила себе си, получив право титула от отца Яно. Охра была сложным цветом для сочетаний, носки. Этот цвет сиял только в определенных обстоятельствах.

Может, пришло время.

Может, охра была как золото в обычном мире.

Я разложила бумаги аккуратно у края сцены. Я опустила дульцимеру Соэ на свои колени, задела пальцами струны. Прохладный туман расстроил их, и я принялась настраивать их, при этом меняя план атаки. Я думала просто поиграть мелодию на фоне, чтобы привлечь внимание людей, но теперь я быстро вспоминала, какие песни пели в начале декваси. Я выбрала свою любимую, которая подчеркивала новые начала, формируя открытую мелодию, постоянно движущуюся по кругу.

Я еще раз проверила струны. Это были мои первые ноты после нападения на мою карету. Пальцы плохо слушались. Тело болело от вчерашнего падения, спина ныла от того, как я сотню, а то и тысячу раз опускала и поднимала пресс прошлой ночью. Я устала, спала всего несколько часов. Но мелодия песни была яркой в моей голове, и я отогнала боли и начала.

Сначала дети забрались на сцену, узнали начало песни. Они запели радостно и хаотично, не попадая в ноты. Я улыбнулась им, чтобы они продолжали. Они прыгали и пели. После пары куплетов две девушки подошли за ними, на их головах были венки с рудбекиями с черными серединками, а в руках – корзины, полные золотарника. Они улыбнулись детям, добавили свои голоса, придав повторяющемуся ритму сладкую основу. Мужчина с молотом остановился и запел с ними, чтобы не считать гвозди на крыльце. Несколько родителей подошли проверить их детей, и вскоре они тоже запели.

Наконец, после еще одного куплета, один из взрослых заметил памфлеты. Женщина подошла ближе, взяла один и посмотрела на название.

Она нахмурилась.

Но стала читать.

Я смотрела, рассеянно играя, добавляя несколько украшений повторяющейся мелодии. Напарник женщины присоединился к ней, с интересом поглядывая поверх ее плеча. Мужчина с молотом взял себе памфлет. Вскоре взрослые столпились. Все больше человек бросали свои утренние дела, шли на пение. Больше человек брало бумаги. Они читали послания. Некоторые уходили, глядя на страницу. Я увидела, что юноша понес памфлет к трактиру и застучал в дверь – промазал и ударил сначала по косяку, потому что голова была склонена к бумаге в его руке. Хозяйка появилась в дверях с тряпкой для посуды. Он показал ей памфлет, они склонили головы, обсуждая текст.

Мое уставшее сердце дрогнуло.

Мужчина и женщина выглядели немного возмущенными. Они огляделись на соседей, мрачно и с яростью посмотрели на меня и умчались прочь. Но многие остались или решительно поспешили прочь, некоторые забрали при этом несколько памфлетов. Некоторые привели других к сцене. Мои запасы уменьшались, но я не останавливалась, чтобы достать из сумок еще. Мне понадобятся все копии, да и… семена были посеяны. Лучше бы им поделиться с другими. И обсудить.

Я играла до боли в пальцах, поменяла мелодию на песню о мужчине, который нашел золотую монету и отдал ее, а она вернулась к нему в час нужды после четырнадцати куплетов. К тому времени туман испарился. Золото мерцало на площади, и толпа редела. Длинный стол установили перед трактиром, выложили на нем медовые кексы и медовуху, и туда отправились мои зрители, собралась небольшая толпа. Я видела, как мои памфлеты передавались из рук в руки.

Я доиграла последние аккорды и опустила ладони на дульцимеру. Все памфлеты разобрали. Несколько человек бросили монеты – в основном, медяки и один серебряный полумесяц, его опустил на сцену мужчина, прочитавший мое сочинение полностью, потрясенно посмотревший на меня. Он решительно вытащил монету из кармана, показал ее мне и опустил. Я повесила дульцимеру на ремешок и опустилась на корточки, чтобы собрать монеты в ладонь.

Когда я подошла к столу у трактира, несколько человек подошли ко мне.

- Мисс, у меня есть пара вопросов…

- Моя сестра шесть лет работала так, и она говорит такое же, как тут…

- Я всегда говорил, что рабство – это проклятие, да, Хэм? Но хочется знать, будет ли из этого что-то…

- Кто это писал? Копии почти идентичны!

Я отмахнулась от комментариев, указала горестно на свое горло. Я сделала пару печальных хриплых звуков. Некоторые встревожились, а потом ушли к своим делам, поняв, что я не могла им ничего рассказать. Недостаток, который мучил меня пару недель назад, не давал участвовать в разговорах вокруг меня, теперь только радовал меня, и пришлось даже подавить улыбку.

Я дала им свои слова.

Посмотрим, что они сделают с ними.

Я купила за медные монеты пять медовых кексов и бутылку медовухи в таверне. А потом забрала свою лошадь и, жуя кекс, повернулась к почте.