Грудь сдавило, и я посмотрел на небо. Теперь уже был закат, несколько облаков сияли розовым и оранжевым у горизонта.

Мама не смотрела на закат, она все еще глядела на меня, уперев кулак в бок.

- Как долго ты был в Феринно? – спросила она.

- Пару дней. Неделю, наверное, когда нашел Ларк. А потом еще несколько дней в водной впадине.

- И ты спас Ларк от обезвоживания? Она не выдумала это?

- Но я был растерян…

- Да или нет?

- Да, наверное.

- И ты дошел по следам до ее лагеря?

- Когда именно?

Она посмотрела на меня, оценивая.

- Ты сделал это не один раз?

Я попытался отмахнуться от ее взгляда.

- Мне просто везло, первый раз я использовал порошок, чтобы она оставляла след, а во второй раз земля была мягкой…

- Это не удача, Веран, это навык. Это понимание того, что у тебя есть. Последний вопрос – ты спас больного человека из горящего здания и нес ее по пустыне к людям?

- Тамзин? Это… было не так. Ларк тоже была там…

- Хорошо, - она прервала меня. – Это не только знание того, что у тебя есть, но и того, кто у тебя есть. Ночлег на природе, - она загибала пальцы. – Выслеживание. Поиск пути. Оказание первой помощи. Понимание своего снаряжение. Понимание своей команды. Понимание себя. Выводы из своих ошибок. Думаю, этого хватит.

Она отошла на шаг и указала на землю.

- На колени.

Мое лицо вспыхнуло.

- Зачем?

- Потому что так нужно. Все должны, ты не особенный.

- Мама… - я переминался, как маленький ребенок, пригладил спутанные волосы, потирая грязную шею, поправил тунику. Я знал, что она пыталась сделать. Я думал обо всех церемониях, которые подсмотрел, как ребята после ночей в лесу опускались на колени перед ней, и она посвящала их. Я думал о роскоши и символах события – фанфары, серебряные цветочки в резной шкатулке, зеленый шнурок для плеча, и все происходило при других скаутах, впереди стоял ряд Лесничих, а ученике снимал гладкие сапоги, менял их на первые с бахромой, и это был знак, что он выдержал две ночи в лесу.

Я понял, что прошел последнюю часть, и я не горел восторгом победы. Это было неловко.

- Я сделал все это не сам, - возразил я в последний раз. – И я не хочу место в страже из жалости, чтобы людям приходилось все время нянчиться со мной.

К моему удивлению, мама помрачнела.

- Из жалости? Думаешь, я отправила бы кого-то в стражу из жалости? У меня есть слепой скаут и тот, кто не может шевелить ногами, а еще три думают и ведут себя не так, как другие. Я жду от них выполнения работы, и они справляются. Думаешь, я взяла их из жалости?

- Я не это…

- Я беру людей, потому что их навыки подходят для работы и команды, - ее голос был железным. – Ты позоришь всю организацию, думая иначе. Ты должен перестать делать все в одиночку. Никто в страже не делает все в одиночку. У всех есть отряд, товарищи, на которых можно положиться. Даже новички в те две ночи проверки могут позвать на помощь, если попадут в беду. Меня всегда вытягивали из беды. Ты хорошо знаешь, что у тебя есть, но упрямый, когда дело касается того, кто у тебя есть. Ты не один, Веран. Ты не камень в море. Если не хочешь полагаться на других, кто решится положиться на тебя?

Она вдохнула, глядя на меня, а потом продолжила нежнее, но голос остался твердым:

- Тебе решать, Веран, но помни: если хотя бы половина того, что нам рассказала Ларк, правда, то тебя проверили больше, чем любого из моих Лесничих.

Я сглотнул, мысли остановились на Ларк. Ларк обвиняла меня, что я жил в стиле все или ничего. Что нужно было что-то между.

Что-то. Не все, не ничего, а что-то.

Может, в погоне за всем я что-то упустил.

Наконец, я оторвал взгляд от воротника мамы и посмотрел в ее глаза. Она увидела решимость на моем лице, потому что кивнула и указала на землю.

- На колени.

Я опустился на колени.

Мама сняла со своего воротника серебряные цветы.

- Какое имя ты примешь? – спросила она.

Обычно получение ранга было шансом получить новый эпитет. Но это нужно было обдумать, и я подумал о шиповнике с муравьями, который терзал меня по пути в Толукум.

- Веран Шиповник.

- Ты клянешься заботиться и оберегать горы Сильвервуд, защищать его ресурсы, поддерживать монархию, народ и союзников? – спросила она и добавила, отойдя от традиционной речи. – Или ту страну, где ты окажешься?

Проклятье. Я не думал, что эти слова меня растрогают. Но я столько раз стоял в стороне и слушал, как она говорила их другим…

Я сглотнул, пытаясь прогнать жжение из глаз.

- Да.

- Точнее.

- Да, Лесничая Сердцевина.

- Ты будешь верным королевской страже, лесной страже, слушаться старших и поддерживать товарищей?

- Да, Лесничая.

- Чем ты клянешься?

- Моя мощь – в моем усердии, - сказал я, во рту пересохло. Я все детство смотрел на слова, вырезанные над крылом стражи. – Моя честь в моей верности. Моя сила в моей честности.

- И мы придерживаемся этого, - обычно последнюю фразу кричали, и вопль звенел во дворе, все присутствующие отражали его. Но она сказала это просто, прямо. Толпа не ответила. Эхо опустилось глубоко в мою грудь, ощущалось большим, как каньон под небом перед нами.

Мама взяла мой воротник, потрепанный, пропитанный потом, и прицепила первый цветочек. Она повторила это с другой стороны и отошла. Ее воротник был с двумя бесцветными следами, где метки были с тех пор, как она получила их.

- Веран Шиповник, я связываю тебя с твоей клятвой и называю тебя членом лесной стражи гор Сильвервуд, - она протянула руку с кольцом с печатью сверху, вырезанный светлячок сиял в свете заката. Я склонился и поцеловал его.

Она подняла большой палец. Я встал, посмотрел на пространство между нашими сапогами, пытаясь подавить слезы. За ней солнце скрылось за краем каньона, добавив небу розовые и синие оттенки.

- Веран, - сказала она и прижала палец к моей груди. – Ты стоишь больше, чем думаешь. Для меня, папы, твоего брата и сестер, для людей вокруг тебя и для красивого и опасного мира, в котором мы живем. Но твое достоинство диктуется не тем, сколько ты достиг, и никто не любит тебя за то, что жалеет. Мы любим тебя за то, кто ты, - она нежно ткнула меня в грудь. – Не забывай это.

Я провел большим пальцем под глазами и шмыгнул. Я кивнул.

Она отклонилась.

- Ты знаешь, что ты добавил себе еще слой ранга? Принимаю это как мать, королева и Лесничая. Клятва была дана при свидетелях.

- Это слишком, мам, - хрипло сказал я, благодарный за ее знакомое поведение. – Кто свидетели? Куропатки?

Она в ответ опустила ладонь на мою голову. Она медленно повернула меня от заката к другой стороне крыши, где люк был все еще открыт.

На лестнице, упершись локтями в край люка, улыбаясь, стояла Ларк.

55

Тамзин

- Это должно отвечать требованиям, - сказал инженер, крутя деревянную ручку. – Прочный рычаг, пресс из свинца, - он указал на он указал на большую деревянную плиту пресса – он напоминал пресс Соэ для масла, но отличался, ведь был для другой цели. Плита была не круглой, как у Соэ, а прямоугольной. – Должен помещаться лист пергамента или бумага, которую можно сложить в двусторонний памфлет, - продолжил он. – Двадцать шесть строк на странице, - он указал на своего помощника, тот опустил металлическую печать в ведро с вязкими чернилами. Инженер повернул деревянную пластину, прикрепил бумагу, развернул ее обратно и опустил на печать. Бумага отлепилась с вязким шлепком, и он вытащил ее. Я забрала бумагу, с трепетом смотрела на линии ровного текста – пока что просто алфавит снова и снова, но алфавит еще никогда не выглядел так красиво.

Я удовлетворенно кивнула, вручила ему бумагу и ответила знаками. Соэ в паре шагов от меня – в шали, но уже не в бинтах – кашлянула.

- Тамзин говорит, что все как она и просила. Спасибо. Когда можно сделать больше?

- У меня есть еще два в мастерской, я хотел ваше одобрение до того, как делать больше, - инженер уже работал со мной много раз, и он вежливо смотрел на меня, пока отвечал, другие люди обычно о таком не думали – они смотрели на Соэ. Инженер задумчиво прищурился. – Схемы на месте, и я могу сделать шесть, которые вы заказали, в течение двух месяцев.

Я улыбнулась. Кулудреси, последний месяц года, си разделения богатства. Символизм радовал мое сердце поэта.

- Отлично. Спасибо вам и вашей команде за труд, - сказал Соэ.

Он поклонился.

- Это гениальный прибор, миледи. Я жду того, что много людей будут его использовать.

И я на это надеялась. Инженер и его помощник собирались. Помощник поднял сумку, и я заметила татуировку на предплечье. Это стало трендом – хоть клеймо раба было названо устаревшим до того, как Ларк и Веран покинули страну, и не нужно было освобождать людей болезненно, выжигая линию через кольца. Но многие работники решили сделать татуировки сверху, как Ларк добавила свой меч. Некоторые были простыми линиями, другие – словами или символами. У помощника виднелись иглы на конце, словно там была ветка хвойного дерева.

- Эй, - сказала я ему, и он посмотрел на меня. Соэ узнала мою просьбу о разговоре наедине, понизила голос, чтобы вышедший инженер не слышал.

«Ты сам выбрал это место, или тебя заставили?».

Пока происходил шум, который мы ожидали, из-за ухода от использования рабом, было то, что мы должны были предвидеть, но не учли. Некоторые угрозами или подкупом заставляли рабочих остаться на своих ролях – или с помощью долга – чтобы процветать. Новое Бюро Труда Яно вело переговоры с нанимателями, но пройдут месяцы, пока эту практику подавят.

- О, нет, леди, - сказал он, глаза радостно заблестели. – Я был на фабриках в Виттенте. Я попросился в гильдию мастеров, как только попал в Толукум, и Бо нанял меня без обучения. Он поставит меня за токарный станок на следующей неделе.

Я выдохнула, радуясь из-за энтузиазма юноши, и что мне не нужно было отменять контракт.

«Хорошо. Ты хорошо постарался. Я желаю тебе удачи».

- Спасибо, леди, - он поклонился и поспешил за инженером.

Я провела ладонью по гладкому дереву пресса, восхищаясь красным деревом и прочностью. Прибор построили работать на века. Мои пальцы коснулись больших подносов на рабочем столе, там были печати из темного металла, все лежало аккуратно.