- Шесть, - сказала Ларк.

- Я же сказал, что не рассмотрел!

- Шесть и двадцать – разные вещи! – рявкнула она.

Я не мог спорить. Я согнулся, еще сжимая ее руки, пытаясь дышать медленнее.

Она оглянулась на четверых преследующих солдат. Я не смог найти силы повернуть голову, но и не слышал хруста приближающихся шагов.

Она выдохнула и повернулась к каньону.

- Пламя, - она подняла меня чуть выше. – Так, ладно. Немного нужно подняться, а потом край перейдет в гору. На южных склонах не спуститься, но мы сможем, наверное, найти путь на северо-восточной стороне… если только…

Она умолкла.

- Только что? – спросил я.

- Если она не ведет в водную впадину, - сказала она. – Около пятидесяти миль, и без воды.

Я слышал о впадинах от воды. Было сложно планировать западную часть предложенной дороги Феринно, и это делало лагерь Ларк на Южном Бурре логичным. Каждый путник, карета, караван или телега с рабами приходили к Бурру, чтобы напоить своих зверей. Официальная дорога в Пасул, какой она была сейчас, сильно изгибалась на юг, чтобы уменьшить расстояние между Южным и Северным Бурром. Если бы кучер срезал через водную впадину, он добирался бы до Пасула на два дня раньше, но кони умирали бы от жажды на половине пути.

От мысли, что придется там идти, смешно не было.

- Мы можем спуститься по горе на северо-западной стороне, а потом обойти к восточной? – спросил я.

- Моквайцы ждут, что ты уйдешь на восток? – спросила она.

После того, как Ро и Элоиз уехали на восток, и я убежал на восток из Пасула, накликав гнев моквайского двора на Восточный Альянс?

- Ага, - сказал я, выпрямившись, насколько мог.

Она посмотрела на солдат в каньоне, потом на тропу, потом на Джему и Кьюри за рекой, а потом за плечо. Она снова вздохнула, подняла мою руку и закинула себе на плечи.

- Давай сначала пройдем к другой стороне горы, - сказала она.

- По одной проблеме за раз, - сказал я, потому что голова кружилась, и слова мамы помогали.

Ларк фыркнула.

- О, мы уже не можем позволить роскошь переживаний об одной проблеме за раз. Идем. Если скроемся из виду, солдаты за нами могут подумать, что мы спустились в следующем каньоне.

Она повела меня вперед, повернула от спуска в каньон к склону справа от нас. Он был в булыжниках, через пару футов они закрыли нас от взглядов тех, кто шел за нами. Я осторожно опускал ноги, шатаясь, но хотя бы не лишился сил, как пару дней назад, когда ей пришлось нести меня после моего падения. Я отдышался и убрал часть своего веса с ее плеч.

- Думаю, я смогу идти, - сказал я, убрал руку с ее шеи.

Она хмуро посмотрела на меня поверх банданы, а потом вручила мне металлический посох.

- Вот. Это для равновесия. Но мне он понадобится, если будет бой.

Я взял посох, стараясь не показывать, как был рад опираться не на нее.

- Вижу, ты потерял рукоять топора, - отметила она.

- Да, выронил, когда думал, что мне разобьют голову, - едко сказал я. – Жаль, что ты промазала – могла бы избавиться от меня.

Что-то мелькнуло на ее лице, но она убрала это – Свет, она была как ее мать – и пошла выше по склону.

- Если бы я хотела тебя ударить, я бы это сделала, - сказала она.

Я сделал шаг и остановился.

- Что?

- Идем. Молчи. Мы тут не в безопасности.

Она пошла дальше, ловко прыгая среди камней. Через миг я покачал головой и пошел следом, тихий, но не такой уверенный, как она, а теперь уставший эмоционально, а не только физически, пытаясь понять, были мы союзниками или врагами.

5

Тамзин

Дождь стучал по листьям среди песен птиц, звенящих среди веток. Я слышала птиц почти в трансе уже час – в последние годы замок Толукум был закрыт, чтобы отогнать москитов, переносящих заразу, и внутри было тихо, а в последние недели за окном моей крохотной камеры в Феринно было больше летучих мышей, чем птиц. Теперь нас окружал густой кленовый лес на востоке от леса секвойи, и воздух был полон чириканья, свиста, переливов. Целый хор мастеров-композиторов кричали друг другу о размножении и территории, пока я тихо сидела под ними.

Мы остановились не так давно в миле от Ветки Перко, деревушки лесников на западном склоне Моковик. Увидев объявления с наградами в сумке солдата, мы решили, что мне в город нельзя было, и Яно оставил меня в относительном удобстве гнезда из кустов и пошел купить припасы на последние монеты. Я провела час в плаще мертвого солдата, пока лошадь, которую мы забрали у него, щипала траву неподалеку.

Шелест веток заглушил стук дождя и пение птиц, и я открыла глаза и увидела Яно, ведущего еще лошадь среди папоротников, они были мокрыми от пути среди веток, с которых стекала вода. Он опустил мешок и сел рядом со мной.

- Ты в порядке? – спросил он.

Я кивнула.

- Ты?

Он все еще был растерян о того, что я смогла говорить, хотя я редкие слова могла произнести четко.

- Да, я в порядке. Добыл припасы в магазине.

Он вытащил несколько баночек печенья, твердого и безвкусного, которое хранилось десятки лет, а потом достал кое-что еще – небольшую плитку восемь на восемь дюймов.

- Это лучшее, что я смог найти, - сказал он. – Это не продавалось, но я увидел ее за коробкой для монет и попросил продать, - он вручил ее мне вместе с мешком кусочков мела.

Я взяла это, меня мутило. Он ждал, наверное, думая, что я что-то напишу, но я не стала. Я не хотела. Я эгоистично ненавидела это. Я направила весь гнев на это одним пылающим лучом. Табличка и мел – теперь это было моим голосом.

Я опустила табличку и мешок мела, похлопала его по колену, выражая благодарность, и потянулась к банке с печеньем.

- Я думал, - сказал он. – Об объявлениях с наградой, и кем могут быть наши подозреваемые. Очевидный вариант – Кимела Новарни.

И ко мне приходила эта мысль. Она получила бы больше всего выгоды в политическом и профессиональном плане, выгнав меня с места ашоки. Кимела Новарни пришла за деньги рисовых плантаций острова Кетори, и кроме желания моего места, она могла хотеть сохранить рабство. Она рассматривалась на роль ашоки, когда прибыла я. И то, что я – громкая и неизвестная, прибывшая практически с улицы – была назначена вместо нее из старинной и знаменитой семьи, подняло много шума два года назад.

И шум еще не улегся.

- Как по мне, она скорее всего стоит за всем этим, - продолжил Яно. – Шантаж был сосредоточен на ее назначении. И только кто-то с пониманием нюансов придворной политики, как она, мог устроить все это.

Я поджала губы, мне было не по себе из-за очевидности мотивов Кимелы, и я не знала, почему чувствовала такое. Я поняла, что придется использовать табличку. Я подавленно вытащила кусочек мела и стала писать. Я показала слова Яно.

КАК КИМЕЛА ОСТАВЛЯЛА ПИСЬМА?

- Ты про мою комнату? Не знаю. Наверное, кому-то платила. Хотя, - с неохотой признал он, - слуги клялись, что не видели никаких писем. Я допросил всех от служанки, чистящей камин до главы слуг, Фалы. Но Кимела могла кому-то платить, - он увидел мой взгляд. – Нет?

Я постучала мелом, собираясь с мыслями, думая об объявлениях с наградой и печатью королевы Исме. Кимела могла повлиять на королеву, чтобы она поставила печать – ашоки умело владели словами, и они знали многое о дворе. Но подкуп не должен был использоваться. И проблема была не в этике – это влияло на то, как воспринималось послание ашоки. Если разнесется слух, что придворный рассказчик получает информацию, покупая ее, или влияет на людей через их карманы, ее репутация из социального стратега превратится в неловкую сплетницу, и будет сложно вернуться после такого падения. Несколько ашоки в истории пали до этого статуса, их умные слова и скрытые намеки затмил факт, что они покупали тайны и популярность.

Но можно было возразить, что, когда на меня напали, Кимела еще не была ашоки, она могла опуститься до грязных методов, чтобы получить место. Но, если так, она вела опасную игру. Если ее раскроют – если разнесется слух, что она шантажировала и покупала, чтобы получить место, а не была выбрана за ее таланты – это сломает всю ее карьеру.

Я подозревала, что слова «Ашоки так не делают» не выразили бы мои мысли. Яно все еще ждал моего ответа, и я пожала плечами и написала:

ВРЯД ЛИ ЭТО КИМЕЛА. НО НИКОГО ВЫЧЕРКИВАТЬ НЕЛЬЗЯ.

- Точно, - согласился он. – Нельзя. А кто за этим стоит, по-твоему?

Я покачала головой. Вариантов было много, от этого голова кружилась, и куда больше пугало то, сколько жизней задело это, кроме моей. Два солдата вчера просто выполняли приказы, но погибли из-за этого. И люди умерли при нападении на мою карету – несколько стражей и кучер погибли. Мою служанку, Симею, убили, когда она закрыла меня собой от арбалета.

Я закрыла глаза, борясь с отчаянием, когда высокий писк донесся среди стука дождя и пения птиц. Я подняла голову и увидела москита на лбу Яно. Не думая, я ударила ладонью по его голове. Он отклонился с воплем.

- За что это было?

Я показала ему раздавленное насекомое на ладони. Я указала на насекомое, а потом взяла мел.

ДОЖДЕВАЯ ЛИХОРАДКА, - написала я. – ОСТОРОЖНЕЕ, - я была удивлена, что он не взял в магазине мазь или средство от комаров. В лесу не было стекла, чтобы закрыться от москитов.

Он сел, потирая красное пятно на лбу от моей ладони.

- О, - сказал он. – Тут можно меньше переживать из-за этого. Оказалось… у Верана есть теория насчет этого.

Я склонила голову.

О ЛИХОРАДКЕ?

- Да. Как-то так. О москитах. Он думает, что в городе хуже, потому что многие птицы умирают, когда врезаются в стеклянные купола замка. Что если бы птицы были живы, они ели бы москитов, - он взмахнул рукой. – Не знаю, верю ли я ему, но… лихорадка на самом деле тут менее проявлена, чем в Толукуме, и вспыхнула она так, когда на замке построили атриумы.

Я удивленно приподняла брови, потом посмотрела на кроны деревьев, где еще пели птицы. Это замечание казалось глупым, чересчур простым, но… многие птицы умирали из-за окон. И Веран прибыл из страны, известной даже на этом берегу своей верностью природе. Если кто и мог найти связи, так это он.