Глава 18

Логан

Три года назад

Мы договорились встретиться с Пейдж в парке. Это небольшой оазис в черте города, густо усаженный деревьями, которые, словно стена не пропускают шум городских улиц. Тропинка ведет меня мимо мамочек с маленькими детьми, устроивших пикник прямо на газоне; мимо футбольного поля на котором в обеденный перерыв играют рабочие; и мимо позеленевшей статуи испанского конкистадора, имя которого я так и не удосужился узнать, хотя помню, что он имеет непосредственное отношение к истории Сан-Диего (прим.ред: Васко Нуньес де Бальбоа — основал первый европейский город на американском континенте).

Издалека замечаю свою жену на скамейке в тени большого фигового дерева. На ней строгий костюм и волосы туго стянуты в пучок, так что она выглядит очень по-деловому. Мне редко доводится видеть ее в таком виде, потому что к моему возвращению, она, как правило, уже меняет свой наряд на повседневную одежду. «Костюм мамочки», как она ее называет. «Костюм мамочки, которую я бы трахнул» всегда уточняю я, отчего она, вспыхивает и довольно улыбается.

Кстати, о ее деловом костюме. Он навевает воспоминания о волнующем первом совместном годе — о взглядах украдкой, тайных встречах в подсобке или комнате отдыха, и редких, но незабываемых моментах, когда нам удавалось улизнуть в обед и устроиться на заднем сиденье моей машины в гараже.

И секстинг, прямо в разгар рабочего дня (прим.ред.: Се́кстинг — пересылка личных фотографий и сообщений интимного содержания). Впрочем, этим мы занимаемся до сих пор.

Вспомнив это, я не могу сдержать улыбки. На скамейке, рядом с ней, лежат два бумажных пакета с ланчем. Свой она уже открыла, а мой все еще запечатан. Надеюсь, в нем сэндвич, который я попросил купить мне в магазине по пути сюда. Мы перекусываем так, может быть, пару раз в месяц, когда она бывает в центре города по работе, а я могу выкроить немного времени в своем расписании. Мы очень ценим такие встречи. Они приносят нам волнующее чувство свободы от того, что мы просто можем побыть наедине, без детей, посреди буднего дня.

Подняв глаза, она замечает меня и дарит рассеянную улыбку. Я не принимаю это на свой счет. Должно быть на нее навалилась куча дел.

— Привет, — говорю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Откинув голову назад, она сначала с готовностью отвечает на мой поцелуй, но в следующую секунду отстраняется. Теперь я уже всерьез озадачен, так что выпрямляюсь и хмурю брови.

— Ты опоздал, — замечает она, доедая свой сэндвич. — Я уже почти закончила.

Решив сделать вид, что я не заметил ее более чем прохладное приветствие, плюхаюсь на скамейку.

— Еще чуть-чуть и я бы вообще не появился. Кого-то угораздило поставить лишний ноль в расчетах, и теперь Хаммер готов срать кирпичами.

Она смотрит на меня, вытаращив глаза.

— В кои-то веки он в ярости по уважительной причине.

— Ага, — сухо отвечаю я, вытаскивая из пакета завернутый в бумагу сэндвич, — с остальными 99,99% вспышек его гнева даже не сравнить.

Это вызывает у нее искреннюю улыбку.

— Синди, почему у меня на столе гелевые ручки? — говорит она, пародируя хриплый голос Хаммера. — Разве я не говорил тебе, что пользуюсь только шариковыми?

Развернув бутерброд, я тоже включаюсь в игру. — Черт возьми, Синди! Гелевыми ручками пользуются только девочки — подростки, чтобы накалякать в дневнике, как у них начались месячные и что им ужасно хочется потерять девственность с Джастином Бибером!

Пейдж хихикает, прежде чем положить в рот последний кусочек своего обеда, а я только принимаюсь за свой, понимая, что чертовски голоден только тогда, когда впиваюсь зубами в сэндвич.

Моя жена отпивает из бутылки с водой.

— Откуда ему известно, кто такой Джастин Бибер?

Я занят своим ланчем, так что просто пожимаю плечами.

— У него внучки подходящего возраста, может он находит время на общение с ними? — Положив ногу на ногу, я искоса смотрю на нее и добавляю: — Он искренне любит своих детей и внуков. За это можно простить многое.

Улыбка гаснет на ее лице, и она быстро отворачивается, глядя на лужайку, где парни без устали гоняют футбольный мяч.

Какого черта? Что я такого сказал? Да, она презирает Хаммера, и ее нельзя в этом винить. И так же, она никак не может понять, почему я все еще работаю на него. Но в этом-то и разница между нами. Ее амбиции, в отличие от моих, имеют границы. И, выходя за меня замуж, она знала об этом и была не против.

Так что для такой реакции должна быть другая причина.

— Ты в порядке? — мягко спрашиваю я.

— Нет. Не совсем. — ее голос звучит надтреснуто. Она, не переставая теребит в руках скомканную обертку. — Сегодня утром я ходила к врачу.

Желудок болезненно сжимается и меня охватывает дрожь.

Это рак.

Конечно, что еще первым может прийти в голову? Среди болезней это самое страшное, что только может случиться.

Тяжело сглотнув, я опускаю сжатый в руке сэндвич.

— К какому еще врачу? — я слышу свой голос будто издалека, он звучит сдавленно и хрипло. — По какому поводу?

Глядя на то, как побледнело ее лицо и опустились уголки рта, в моей голове начали с бешеной скоростью рождаться вопросы. Почему она не сказала, что идет к врачу? По этой причине она так внезапно пригласила меня пообедать в парк? Она собралась сообщить мне здесь ужасную новость? Что, черт возьми, я буду делать, если она умрет? Как я буду жить дальше? Неужели я стану вдовцом и отцом—одиночкой?

Нет…

— Господи, блять!

Я не могу жить без нее.

Кажется, все, что я только что съел, сейчас попросится наружу. Я прикрываю глаза, борясь с приступом тошноты.

— Я не больна, — твердым голосом говорит она.

Можно выдохнуть… После этих слов должно наступить облегчение. Но почему тогда я гляжу в ее глаза, полные страдания, и у меня мурашки бегут от страха, от ожидания того, что она хочет мне рассказать.

— Я беременна, — говорит она. — Снова.

— Что? — хлопая глазами, выпаливаю я. — Как?

 Мой разум пустеет, и я не могу закончить мысль. Как она может быть беременна? В этом нет никакого смысла. Здесь какая-то ошибка.

— Но мне сделали вазэктомию, — замечаю я, не терпящим возражения голосом.

— Должно быть, она не удалась. — она кривит губы, пытаясь не расплакаться.

Я отрицательно качаю головой. Потому что, нет, быть такого не может.

— Потом я сделал тест. Он был отрицательным. Я хорошо это помню.

— Логан, иногда, в редких случаях, семявыносящий проток может вырасти снова, — перебивает она, переходя в режим лекции. — Крайне редко, но такое случается. (прим.ред.: для меня эта информация тоже стала неожиданностью, но я проверила факты и, действительно, такие случаи зарегистрированы).

Внутри что-то замирает, тень сомнения окутывает мои мысли.

Майк, я встречаюсь с другим человеком. Мамин голос внезапно раздается у меня в голове.

— Насколько редко? — холодно спрашиваю я.

Она искоса смотрит на меня.

— Вроде, меньше одного процента.

Значит, такое случается с каждым сотым? Или одним из двухсот? Или и того меньше?

Да. Вероятность очень мала.

Я ненавижу мысли, проносящиеся в голове прямо сейчас. Они ужасны, и я боюсь собрать их воедино. Иначе, как бушующий лесной пожар, они поглотят меня, если я подойду слишком близко.

Эй, Логан, я слышал, твоя мамаша сбежала с другим парнем.

Чувствуя, как кровь застывает в моих жилах, я смог выплюнуть. — А какой процент женщин изменяет своим мужьям?

Она морщит лоб. — Прости, что?

—Ты не расслышала вопрос? — мое сердце готово выпрыгнуть из груди.

Логан, почему твоя мамаша сбежала? Наверное, потому что больше не любила тебя.

— Расслышала, — говорит она, нахмурившись еще сильнее. — Я просто не понимаю, к чему ты это спрашиваешь.

Я поджимаю губы.

— А ты сама не догадываешься?

Несколько секунд она молча смотрит на меня, а потом начинает говорить нехотя и осторожно. — Невозможно получить достоверные данные о супружеской неверности, но думаю, что она составляет около пятнадцати процентов.

— Значит, у нас на одной чаше весов «меньше одного процента», — протягивая одну ладонь, констатирую я. Затем выставляю перед собой другую руку — На другой — «пятнадцать процентов». Как думаешь, какой я должен сделать вывод?

Приподняв бровь, я смотрю на жену. Она широко распахивает глаза и заливается краской. От чего? От чувства вины? Или стыда? Или просто злится, что не смогла обвести меня вокруг пальца?

— Ты думаешь, я тебе изменяю? — почти беззвучно выдыхает она.

— Согласно статистике, это вполне вероятно.

— Я тебе не сраная статистика!

 В ее блестящих от волнения глазах зрачки кажутся огромными.

В ответ я пристально смотрю ей в лицо, пытаясь понять врет она мне или нет. Никогда раньше мне не приходилось задумываться над тем, как хорошо она умеет лгать. А что ей мешает быть отличной лгуньей?

Я встречаюсь с ним уже несколько месяцев. Я люблю его и ухожу от тебя.

— О, Господи… — тихо произносит она. — Это не шутка? Ты действительно думаешь, что я тебе изменяю?

Стискиваю зубы. Я не хочу даже мысли такой допускать, но не дам делать из меня идиота.

— Это предположение более правдоподобно, чем то, что моя вазэктомия продержалась всего три года, — возражаю я, а затем одариваю ее горькой улыбкой. — Почему бы и нет? Дети в школе. Ты целый день дома одна. Наверное, тебе иногда становится скучно. — и мрачно добавляю: — И одиноко…

У нее отвисает челюсть.

— Ты что, издеваешься? Фрейя в школе по шесть часов в день. Эби в детском саду всего три раза в неделю. И еще, Логан, я работаю.

 Пока я молча сверлю ее взглядом, она добавляет, качая головой:

— Я веду сейчас почти дюжину дел, и ты это знаешь. Единственная причина, по которой я сегодня вырвалась в центр — это то, что мне надо было быть в суде.

Барабаня пальцами по скамейке, она продолжает:

— Значит, по-твоему, я весь день отвожу и привожу детей, забочусь о них, работаю, готовлю, убираю, а вечером, когда ты возвращаешься домой с желанием потрахаться, я отказываю тебе потому, что посреди всей этой кутерьмы умудрилась переспать с другим парнем? Даже не знаю…