Глава 22

С самого детства нам внушают мысли об исключительности. Ты не успеваешь произнести первое слово, как люди вокруг уже убеждены, что ты привнесешь в этот мир что-то особенное. В этом отличие людей — они любят тешить себя надеждами. Исключения, конечно же, встречаются. Существуют брошенные и забытые дети. Да и "исключительность" у всех разная. Не каждому выпадет стать медиком или юристом. А кто-то растет с мыслью, что его предназначение — быть всеобщим объектом любви. Возможно, поэтому мой почтовую ячейку никто и не подумал рассекречивать, возможно, эту тайну также отнесли к высшему предназначению. Может, ко мне обращались, веруя, что вовлеченность в мою легенду возвышало их в глазах вселенной. С самого детства нам внушают мысли, что однажды наше предназначение раскроется в полной мере. Что оно оправдается. И мы станем свободны.

Вот только горькая истина в том, что не каждому суждено этого достичь.

Со временем многие сходят с выбранного пути, утратив надежду. В каком-то смысле, утрата надежды и утрата ощущения предназначения в жизни это одно и то же. Юношеский задор и стремление и, главное, вера помогают свернуть горы на пути своей цели — но с возрастом многие сходят с дорожки и растрачивают себя, становятся пустышками. Пускай даже нужными, но никогда не выделяющимися из толпы. Такого человека никогда не выцепишь и не скажешь: "Эй, я тебя помню".

Мне же, можно сказать, повезло. По крайней мере, хотелось бы в это верить. Иначе в чем суть? Нужно уметь отличать истину от воображения. Пускай грань между ними порой слишком тонка, но ее необходимо видеть, потому что по ту сторону тебя могут поджидать чудовища. Я верила в собственную исключительность. Верила, что для меня в мире отведено особенное место. Мне было вручено управление человеческими жизнями. И тем не менее, я все равно чувствовала какую-то неполноценность и ставила свое предназначение под сомнение. Возможно это изменится лет через сто-сто пятьдесят, если мое имя не потонет в анналах истории, хотя, полагаю, к тому времени меня уже долгое время не будет на этой земле.

Может, это пустые оправдания. Может, я таким образом занимаюсь самообманом. Может быть, во мне и нет ничего незаурядного. Возможно, все зря и никакого смысла в совершенных мной убийствах не было. Или я так часто повторяла какие-то устои, что в конце концов убедила себя. Может, никакой высшей силой я не обладала и убийства не были методом для объединения людей, может, это я отделилась от социума. А может, я слепо ухватилась за такое привлекательное по содержанию, но абсолютно лживое оправдание мамы, потому что хотела верить хоть во что-то.

Но ведь даже спустя столько лет молва о Джеке Потрошителе не утихает? А ведь прошло более сотни лет. Может быть, так будет и в моем случае? Идеальный убийца. Прекрасное имя. И такое говорящее.

Вот только для чего все это?

Если сейчас я ощущаю только безнадегу и отчаяние.

Я боюсь неопределенности и уверенности, постоянства и непостоянства.

Точно так же, как и все остальные.

Порой мне кажется, что мы, люди, как бумажные смятые звездочки: каждая из нас сверкает и переливается на небосводе, а то, что форма не та, — так это наша особенность, выделяющая из толпы. Существует поверие, что если собрать тысячу бумажных звезд, то любое твое желание исполнится. И вот в этом все мы. Каждый верит в собственную исключительность, но стоим мы чего-то только вместе.

Хочется верить, что я особенная, иногда у меня это выходит. Но чаще всего я ощущаю себя одной из тысяч бумажных звездочек, ничем от них не отличающейся. Обыкновенной бумажкой — забытой и никому не нужной.

Я в полицейском участке — не в Челси, что с собачьей статуей, а в ближайшем к месту убийства Мэгги. На дворе ночь. Я нахожусь в комнате ожидания, сижу на плюшевом зеленом диване, украшенном несколькими старыми подушками. Меня привезли сюда три часа назад и сказали ждать.

Здесь так тихо. Сквозь окно комнаты видны кабинеты и доносится голос диктора теленовостей. Кто-то совершил самоубийство, спрыгнув с моста в Темзу. Мимо ходят полицейские. Кто-то в форме, кто-то в штатском, но вид у всех похожий — полусонный.

Все вдруг стало как-то не важно. Внутри затихло сражение гнева и горя. Я больше не была Дианой. Только Кит. Одинокой и очень уставшей.

В нарядном платье для вечеринки. Я сняла пальто и шарф, но жар от этого не спал. Затылок облепили влажные волосы. Как же я устала. Я взглядом провожала снующих из кабинета в кабинет полицейских. Они напоминали муравьев. Сон подкрадывался незаметно.

Я все время искала Алекса. Не видела, но знала, что он здесь. Он уже должен был вернуться с места преступления. Я точно видела его в окне, я помахала ему, а он даже не удостоил меня взглядом. И вид у него был хмурым. Неудивительно. Но я продолжала выискивать его, лучшего занятия все равно не предвиделось.

Включили отопление. Глубоко вздохнула, ощутив поток теплого воздуха откуда-то слева.

Я все жду своей очереди для допроса.

Наконец дверь отворяется. Вежливо улыбаюсь, старая не перейти грань. Улыбка должна выглядеть запуганной или с большой толикой грусти. Входит Алекс, от него так и веет какой-то рассеянностью и неуверенностью. Воздух даже не наэлектризован — в нем просто повисает мертвая тишина. Напротив меня расположены два кресла. Не произнеся ни слова, Алекс опускается в одно из них. Взгляд у него опущен в пол. Он трет глаза. Дверь за ним закрывается.

— Господи, Кит, вот умеешь же ты появляться в неправильном месте в неподходящее время, — спустя минуту произносит он. Поднимает голову и вздыхает.

— Прости, — отзываюсь я.

— Не мне от этого плохо, а тебе, — отвечает он. — Кое-кто считает тебя виновной. Знаю, что это бред, но вот со мной солидарны не все. Включая твоего преподавателя по философии — как же ее зовут...

— Доктор Марцелл, — подсказываю я.

— Даже она уверена в своих обвинениях. Многие начинают верить в твою вину. И уже никого не волнует даже то, что ты девушка.

Мне нечего на это ответить.

— Кит, ты меня слышишь? — спрашивает он.

— Прости, — киваю я.

И вот только тогда он поднимает голову и понимает, что мне действительно плохо. Он опускает ладонь на мое предплечье, и это прикосновение заставляет вздрогнуть.

— Кит, с тобой все хорошо? — мягко спрашивает он.

— Нет, — мотаю головой.

— Вы же дружили?

— Да.

— Что ты сейчас чувствуешь?

— Пустоту, — тихо отзываюсь я. — Засасывающую пустоту.

— Может, ты что-нибудь выпьешь или поешь?

— Нет.

— И все же.

— Я ничего не хочу.

Перед глазами мелькают лица. Мама, Черри, Алекс, мать Майкла, доктор Марцелл, даже Луиза — глупая секретарша.

Как же тихо.

— Пожалуйста, не молчи. Не могу вынести тишину, — прошу я.

Алекс пожимает плечами.

— О чем говорить будем?

— Не важно.

Алекс пристально вглядывается в меня.

— Ты так стараешься, Алекс, — рассеянно бормочу я.

Алекс кивает.

— Мне холодно, — слышу собственный голос. — Пусто и холодно.

— Ты в порядке? — переспрашивает он.

— Нет, — повторяю я. Надо заполнить тишину. Я говорю быстро, едва улавливая собственные слова, едва узнавая свой голос. — Меня считают виновной? — вдруг спрашиваю я, хотя мы говорили о чем-то совершенно другом. Ему явно не комфортно.

— Есть и такие, кто в этом абсолютно уверен, — кивает он.

— Меня посадят?

Он качает головой, но я заметила его сомнение.

— Прямых улик против тебя нет. Только косвенные, так что ничего страшного. Все будет хорошо.

А мне вдруг становится интересно — а каково это, быть кем-то другим.

— А моя мама?

— Переживает. Она беспокоится за тебя, — пожимает плечами он.

— В смысле?

— Ну... она плачет. Я заезжал к ней, чтобы проведать. Она открыла дверь, но разговаривать отказалась. Просто... сидела в спальне и плакала. Постоянно повторяла о каких-то картах — я этого не понял.

— Прости, — бормочу я.

— Ты извиняешься за свою мать? — неуверенно переспрашивает Алекс.

— Не имеет значения, — отвечаю я.

И снова тишина.

— Она была хорошей? — спрашивает Алекс, опуская ладонь мне на колено.

— Кто, мама?

— Нет... Мэгги.

— Очень, — киваю я.

— Ненавижу, когда убивают хороших людей.

Я горько смеюсь. Чем пугаю его.

— Разве не в этом заключается твоя работа?

Он пожимает плечами:

— Бывает, что убивают плохих.

Ловлю себя на мысли, что вот-вот расплачусь.

— Мне холодно, — снова говорю я, вздрагивая.

— Ох, Кит, — бормочет он.

Мне холодно.

Холодно и страшно.

Холодно.

На какой-то миг он задумывается.

— В чем дело? — спрашиваю я.

— Ничего такого. Только в голове постоянно прокручивается вечер. Вечеринка, рождественская елка, подарки под ней, фонарики, праздничный стол, пустые бокалы — праздник, который превратился в кошмар. Сам не понимаю, почему не могу перестать об этом думать. Ужасный выбор места преступления. Видимо, убийца был среди приглашенных, хотя он мог и выдавать себя за кого-то из них. В общем, кошмар. А еще ее семья и близкие, которым пришлось на все это смотреть.

— Алекс, а ты веришь, что это я?

Он мотает головой.

— Нет, конечно. Ты же еще совсем ребенок, да и она была твоей подругой. С чего тебе ее убивать. Я постараюсь донести эту мысль остальным. Ну какая из тебя убийца. И задерживать тебя тоже глупо. Ты здесь только потому, что других подозреваемых нет.

Из его уст слово "убийца" звучит как самое грязное ругательство.

— И что будет дальше?

Он вздыхает и опускает голову себе на руки.

— Не знаю, Кит, просто не представляю.

Я окидываю взглядом каморку, в которой мы сидим. Бледные стены, длинный зеленый диван — абсолютно обезличенное место. Но у меня стойкое ощущение, что я попала в лимб¹⁸.

— В голове не укладывается, — выдыхает Алекс.

— Мне здесь не нравится, — хнычу как ребенок.

Алекс глубоко вздыхает. От него исходит злость, но не на меня. Он зол на весь мир, на людей, которые не видят во мне того же, что и он — доброты. Внутри рождается непонятный порыв взять его за руку и поддержать, но я сдерживаюсь. Нельзя пересекать эту грань, у меня и так не осталось сил.