Глава 23

Войдя домой, я понимаю, что мама меня ждала.

Однако ожидание она скрашивала действием. В коридоре стоят шесть чемоданов: два уже забиты, остальные наполняются. Мама мечется между кухней и гостиной, переносит и складывает посуду и прочие безделушки — вазы, книжки, кофейные кружки. Одета довольно необычно: джинсы, белая блузка, никакой обуви, зато в растянутом розовом халате. Да и светлые волосы явно не видели расчески.

Глаза покраснели, но слез уже нет. От нее так и веет железной решимостью. На меня она бросает лишь краткий взгляд.

— Повезло, что твой папа сегодня не дома. Хоть от чего-то легче. Твои вещи я собрала. Помоги с остальным.

— Что? – не догоняя, отзываюсь я. — Зачем?

Она замирает и смотрит на меня с недоумением.

— Мы уезжаем, — говорит она очевидное.

— Но зачем?

— Ты и сама прекрасно знаешь ответ. Кит, ты пересекла черту.

— Я...

— Ты убила Мэгги Бауэр. Не следовало тебя никуда отпускать, надо было давно вмешаться в твою охоту за ней. Тут уже глупость за мной. Господи, какой же провал. Сама не понимаю, почему не остановила тебя. И в итоге ты ее убила и поставила нашу спокойную жизнь на кон. Я же говорила тебе, что надо действовать осторожно, помнить о карточном домике, говорила же...

Удивительно, но перед лицом опасности и в условиях нервотрепки она выглядит живее и красивее, чем многие последние годы. Хотя, в каком-то смысле, ничего удивительно.

— Да, но Алекс...

— Алекс не волшебник. Он тебя не спасет. Не теперь. Ты оказалась в самом центре нескольких убийств. Это же всем очевидно! Кроме него. Идиот.

Она поднимается по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, а я вспоминаю, что поставила под удар не только свою свободу, но и ее. Подбегаю к подножию лестницы и перегибаюсь через перила.

— Нам не надо бежать. Алекс сможет защитить нас, сможет, ты слышишь?! Это он отпустил меня из участка, мам. Он помогает мне, — кричу я. В ответ же она смеется.

— Открой глаза и вспомни, что ты не ребенок, — отзывается она. — Ты не сможешь все время таиться. Однажды ты проколешься.

— Но расследование ведет он, и он верит в мою невиновность. Доказательств у них нет. Меня не могут арестовать, основываясь на совпадениях.

— Может, он и руководит, но следствие ведет не один. Реальной власти в его руках нет, особенно учитывая последние события. Настанет момент, когда он ничего не сможет противопоставить, — произносит она и сбегает по ступенькам с толстым фотоальбомом в руках. Я протягиваю руки помочь, когда она оступается на последней ступеньке, но она справляется сама.

— Сможет, мам. Он сможет. Как бы там ни было, но к нему прислушиваются. Он сможет переубедить всех.

Мама закидывает альбом в ближайший чемодан и крепко вцепляется в мои плечи.

— Поумерь пыл, — шипит она. — Здесь оставаться больше нельзя, как и нельзя быть уверенными в нашей безопасности.

Она застегивает чемоданы. Я же безвольно наблюдаю за этим, не сходя с места.

— Куда отправимся?

— Машина приедет минут через десять. На пароме доплывем до Франции — поезда в Рождество не едут туда. Дальше пока не знаю. На месте разберемся. Но здесь оставаться нельзя. Медлить тоже нельзя, Кит, — паром отплывает через два часа, а до порта Дувр добираться полтора. Ждать следующего слишком долго. Если не успеем, то нас могут поймать.

— А как же папа?

— А что папа? Скорее всего, он даже не заметит нашего отсутствия, — с горечью отзывается она.

Я все еще сомневаюсь.

Представляю, как он войдет в пустой дом, откроет дверь, поднимется по лестнице, зайдет в спальню и только спустя несколько часов осознает, что нас с мамой нет — и неизвестно еще сколько дней пройдет, пока он поймет, что мы не вернемся. Разочаровывающий финал. После которого воцаряется тишина, пронизанная чувством полного одиночества.

Мне его жаль. И это чувство мне как-то чуждо, учитывая, сколько я злилась на него в последние годы. А может и нет, раз уж у меня вообще возникла такая мысль. В конце концов, я же любила его, а бесило, что я не ощущала того же в ответ.

Когда я говорила с ним по телефону, казалось, что я не просто прощалась с ним. Это было нечто большее. Сейчас-то я понимаю, что так оно и было, глубоко внутри я осознавала, что именно к этому все и ведет. И больше мы не увидимся. Только если в качестве Идеального Убийцы, но не Кит Уорд — некогда любимой и единственной дочери.

Днем это было не просто "Пока", а "Прощай". "Всего тебе наилучшего", — подразумевала я. "Люблю тебя", — подразумевала я.

— Я не хочу уезжать, — жалуюсь маме. Она оборачивается и одаривает меня презрительным взглядом.

— Знаешь ли, мне тоже этого не хотелось. Но можешь сказать спасибо самой себе. Ты вышла из-под контроля, Кит. Не для тебя хранить такую тайну.

Слова бьют как настоящие удары. Постепенно ее презрение перерастает в жалость.

— Не стоило мне этого начинать, — бормочет она и возвращается к застегиванию переполненных чемоданов. — Поднимись и собери все, что тебе понадобится с собой. В левом чемодане еще осталось место. Не забудь взять письма. Их надо сжечь.

Всего на мгновение, но я пытаюсь зацепиться хоть за что-то. Впустую. Приходится развернуться и пойти наверх вдоль вывешенных рядком фотографий. В своей кремово-алой спальне я распахиваю шкафы и комоды, выбирая, что упаковать. Оказывается, мама уже собрала все, что лежало сверху. Вытаскиваю из потайного ящика письма и прячу в рюкзак, вместе с упаковкой латексных перчаток. Собираю косметические принадлежности в ванной и забытую мамой в гардеробе пару туфель. Оглядываюсь вокруг и понимаю, что ничего больше брать с собой не хочу.

Моя комната всегда была какой-то обезличенной. Да и каких-либо воспоминаний она не вызывала. Привычки собирать какие-то безделушки или билетики у меня также не имелось. Смысл?

В глубине души просыпается легкая грусть.

Внизу мама носится с вещами, собирает все и пытается распихать по чемоданам. Однако наверху ее беготни не слышно. Здесь так тихо. Я закрываю глаза и вдыхаю аромат этого места.

Затем разворачиваюсь и ухожу. Спокойно спускаюсь по лестнице; шаг за шагом, набатом отстукивающим в моих мыслях.

Внизу в нетерпении ждет мама, сжимая в руках коробок спичек. Она быстро забирает мои вещи, вынимает из рюкзака письма и вручает мне вместе со спичками.

— Клади вещички, бери письма и дуй на кухню. Их надо сжечь, — бросает она. — Живо. У нас мало времени.

Я медлю. Она прищуривается. Подпихивает меня в сторону кухни, а когда я спотыкаюсь, кричит "Живее!".

Я плетусь на кухню. Мамы уже нет рядом, она возвращается к сбору вещей, мои наверняка подверглись утрамбовке в первую очередь. Долю секунды не понимаю, что делать дальше, но, опомнившись, подхожу к шкафу.

Отыскиваю большую металлическую миску, кладу на столешницу и опускаю в нее письма. Пытаюсь зажечь спичку. Руки трясутся так, что первая спичка ломается пополам. Вторую удается поджечь, я направляю ее в миску и жду.

И вот письма охватывает пламенем.

Оно поднимается с краев и лижет листы ярко-оранжевыми языками. Они чернеют и превращаются в пепел. Я и не думала, что огонь так быстро разгорается. Настоящий хищник. Менее чем через минуту от писем остается лишь горка пепла.

В какой-то миг я замечаю в дверях маму, но она быстро отворачивается и прячет взгляд.

С улицы доносится шорох шин. Должно быть, это такси. Рановато, но да ладно, все равно у меня нет желания задерживаться в этом доме.

Бросаю последний взгляд на миску с пеплом. Мысленно проецирую в нем собственную жизнь. Письма были моим предназначением. А теперь их нет. Вот так быстро, так просто — всего лишь искра и больше ничего не осталось. Перед глазами так и стоит пламя, в ушах потрескивает горящая бумага. Была у меня жизнь, а теперь нет.

В конце концов я отворачиваюсь и выхожу из кухни. Не хочу больше об этом думать.

Меня охватывает какое-то холодное оцепенение.

Причем настолько сильное, что я не сразу замечаю стоящего в дверях Алекса.

Он прячет руки в карманах, убранные от лица волосы присыпаны тающим снегом, который уже успел осыпаться на ковер прихожей. Видимо. на машине приехал он.

Его неожиданное появление отчего-то заставляет пульс пуститься вскачь. И хоть я знаю причину, но не хочу ее признавать. И не могу понять, почему он приехал, если мы совсем недавно разговаривали в участке.

Он молча смотрит на меня, в его глазах мелькают непонятные для меня эмоции. Мама спрятала вещи в ванной нижнего этажа, чтобы он их не заметил, и сейчас стоит прислонившись к стене слева от меня и наверняка тоже поглядывает. Но для меня в этот момент существует только Алекс.

— Привет, — тихо говорит он.

— Привет, — отзываюсь я. — Почему ты вдруг приехал?

— Поговорить хочу.

— Зачем? Мы же уже, — вяло спорю.

— Просто... хотел сказать тебе кое-что важное.

— Например? Типа в любви признаться? — шучу я. Он смеется, но как-то жалко это звучит.

Часы на стене пробивают час. Я ощущаю мамин взгляд, она явно призывает выставить его. Необходимо, чтобы он уехал до приезда такси, иначе это вызовет у него лишние вопросы и подозрения.

— Уже поздно, — продолжаю. — Я устала. До завтра это не подождет?

— Я... — Он медлит и переминается. Не знает, что ответить. Ему действительно надо поговорить со мной о чем-то. И мне этого тоже хочется. Отчаянно. Умираю от желания попрощаться, пускай он даже не поймет, что я уезжаю и мы больше не увидимся, но мне ужасно хочется шепнуть ему "прощай".

Он маминого пристального взгляда волоски дыбом встают.

Из-за угла выезжает машина и притормаживает у знака стоп. Вот эта уже точно за нами. На нашей улице явно никому не придет в голову вызывать машину в такое время, еще и в Рождество. Пора прощаться с Алексом и как можно скорее. Мама не одобрит то, что я собираюсь сделать, но это же Алекс.

И без меня он точно не уйдет.

— Хорошо, — шепчу я, сдаваясь. — Давай прогуляемся. Мне не помешает проветрить мозги. Слишком много мыслей.