Я достал нож, провел лезвием по ладони. Потом окровавленной ладонью по лицу. АЛА…

Ульянка всхлипнула.

— Лиска, платок доставай.

— Сейчас, подожди, перехвачу.

Вот теперь действительно все. Сам знаешь, что дальше будет, чем кончится. Но это завтра… А сегодня я после бани со своей любовью да дочерью сижу. На солнышке, на теплом ветерке. И все хорошо и правильно.

« Ой, да не вечер, да не вечер.

Мне малым малом спалось.

Мне малым мало спалось,

Ой да во сне привиделось…

Мне малым мало спалось,

Ой да во сне привиделось…

Мне во сне привиделось,

Будто конь мой вороной

Разыгрался, расплясался,

Ой разрезвился подо мной.

Ой, разыгрался, расплясался,

Ой да разрезвился подо мной.»

— Лена, помоги мне на улицу выйти. Ноги болят.

Останавливались, поднимали головы, подпевали… Кто-то, не стесняясь, крестился.

«Как налетели ветры злые.

Да с московской стороны

И сорвали чёрну шапку

Ой с моей буйной головы.

И сорвали чёрну шапку

Ой да с моей буйной головы.»

Внезапно страшно, жутко, как по покойнику завыла-закричала Ольга, упав на колени.

— ГОСПОДИ! НЕ НАДО!

«А есаул догадлив был,

Он сумел сон мой разгадать.

Ой, пропадет, он говорил,

Твоя буйна голова.

Ой, пропадет, он говорил мне,

Твоя буйна голова.

Ой, да не вечер, да не вечер…

Мне малым мало спалось,

Мне малым мало спалось,

Ой, да во сне привиделось…»

… Собравшись перед церквью, народ гудел.

— Да никак война, что-ли? Какого хера вообще? И радио не работает, и связи нет. Что делать?

— Конец Света идет, люди, как в Святых Книгах написано было.

— Помолчи, бабка.

— Михалыч, сука, объясни, что тебе тот седой мужик из лагеря сказал? Кто он такой? Люди ждут.

Участковый вышел вперед, снял фуражку.

— Слушайте внимательно, что скажу…

Когда он закончил, по толпе прокатился стон.

— Да как же это… Неужели правда? Тогда уходить надо, спасаться.

— Куда ты от такого уйдешь. Бестолку.

Участковый продолжил…

— Страх-то какой…

— А верить-то ему можно? И девчонке… Городские соврут, недорого возьмут. Да и чего по пьяни не услышишь.

— Ты его сам в небе видел, забыл?

— Михалыч, да ты совсем охуел? Это же на смерть идти…

— Знаю. Думаешь мне не страшно? Да я когда понял, чуть, сука, не обосрался. А теперь, народ, сами посудите. Как иначе детей спасти? И мир… Хоть как тут верти, по другому не выходит. И подмоги нам не будет…

Из толпы на середину вышла старуха в черном. Помнящая наверно еще русско-турецкую. Огляделась сурово вокруг.

— ВАНЬКА! Где ты непутевый, выходи, говорить буду.

К ней подошел кудлатый мужик в старой порванной рубахе.

— Стара…

Старуха прикрыла глаза.

— На колени становись.

— Ты что?

— Кому сказано было!

Мужик опустился на колени, старуха подошла ближе, перекрестила его.

— Благославляю я тебя, Ваня, на смертный бой. Иди с Богом и не бойся. Вставай уж. В чистое только переоденься, непутевый, чтоб обычай соблюсти.

Несколько минут было тихо. Потом зашумели.

— Михалыч, записывай нас, в стороне все одно не отстоишься.

— И меня давай.

— Меня с братами пиши.

— Все пойдем.

— По хуторам послать бы надо да на Выселки, чтоб знали.

— Они уже знают, не видишь, все здесь.

Среди собравшихся пронесся женский плач. Старуха обернулась.

— Цыц, дуры. Рано воете, они еще живые.

Вперед вышел мужик.

— Михалыч, а скажи, как нам с ними воевать-то? Тож не люди… Нечисть. Как мы их взъябывать-то будем?

— А это к батюшке. Он ваше оружие освятит. Отец Сергей…

Священник вышел вперед.

— Все сделаю как подобает, не сомневайтесь.

— Опа, мужики… Это же по честному тогда будет.

— Ну давайте, несите стволы. Только, блядь, время теряем.

Двое переглянувшись, позвали третьего.

— Савка, давай быстрее, не телись.

Тот махнул рукой, мол понял.

— Вы чего?

— Михалыч, сейчас.

Вскоре они вернулись с тачкой.

— Разбирайте, мужики.

Пять мосинок, ППШ, два МП-40 и MG-42. Двое, обмотавшись лентами, несли ящики с патронами.

— Васька, ебать, я не понял. Вы где это взяли?

— Михалыч, у болот откопали. С войны осталось, хули добру пропадать? В хозяйстве оно ведь все завсегда пригодится в свое время. Все работает, пристреляное. Сам проверял.

— Террористы, нахуй. А пушку не могли откопать или танк?

— Раньше надо было.

Подбежали еще двое. Один показал в сторону реки.

— Там… там.

— Что еще стряслось?

— Плоты пришли и много. На всех хватит. Откуда только взялись?

— То видать Бог нам помогает. Значит с нами Он. А раз с нами, то похую на все.

— Слышь, баб да старых на остров тоже надо. Кто с хуторов? Собирайте всех кто остались…

Женщины вышли вперед.

— Ишь чего. Останемся. Стрелять мы почти все умеем, в лесу живем. А кто не умеет, раненых обиходит. Вон только Светка, Полинка, Танька кормящие, да Павка с Ларкой на сносях. Их надо. А мы здесь будем.

Участковый вышел, крикнул, подняв руку.

— ТИХО! Значит на том и порешили. Тому и быть.

— Батюшка… Покрести нас. На святое дело ведь…

— И меня.

— Благослови…

К священнику начала выстраиваться очередь…

… Один из мужиков посмотрел в небо и внезапно засмеялся.

— Да ну, блядь… Пошло оно все.

И пошел, скалясь, перед остальными. Напоследок. Как повелось, как завещано было.

«Полно вам, снежочки, на талой земле лежать,

Полно вам, казаченьки, горе горевать.

Полно вам, казаченьки, горе горевать,

Оставим тоску-печаль во тёмном во лесу.

Оставим тоску-печаль во тёмном во лесу,

Будем привыкать к азиатской стороне.»

Из толпы вышли еще двое, присоединились. Подтянулись остальные. Кто-то сорвал с головы кепку, кинул на землю.

— А НУ…

«Будем привыкать, к азиатской стороне.

Казаки-казаченьки, не бойтесь ничего.

Казаки-казаченьки, не бойтесь ничего,

Есть у вас, казаченьки, крупа и мука.

Есть у вас, казаченьки, крупа и мука,

Кашицы наварим, мягких хлебов напечём.

Кашицы наварим, мягких хлебов напечём,

Сложимся по денежке, пошлём за винцом.»

— Гармонист, не спи…

— Тимоха, сука, давай. Гулять будем.

В образовавшийся круг выпорхнула молодуха.

— Держите, не удержите.

— Расступись, дай место.

«Сложимся по денежке, пошлём за винцом,

Выпьем мы по рюмочке, позавтрекаем.

Выпьем мы по рюмочке, позавтрекаем,

Выпьем по другой, разговор заведём.

Выпьем по другой, разговор заведём,

Выпьем мы по третьей, с горя песню запоём.

Выпьем мы по третьей, с горя песню запоём,

Мы поем, поем про казачье житьё.

Мы поем, поем про казачье житьё,

Казачье житьё право лучше всего.

Казачье житьё право лучше всего:

У казака дома — чёрна бурочка.

У казака дома — чёрна бурочка,

Жена молодая — всё винтовочка.

Жена молодая — всё винтовочка,

Отпусти, полковник, на винтовку поглядеть.

Отпусти, полковник, на винтовку поглядеть,

Чтоб моя винтовка чисто смазана была.

Чтоб моя винтовка чисто смазана была.

Вдарят по тревоге — чтоб заряжена была.

Вдарят по тревоге — чтоб заряжена была,

Верный мой товарищ — конь горячий вороной.

Верный мой товарищ — конь горячий вороной.

С песней разудалой мы пойдем на смертный бой.

С песней разудалой мы пойдем на смертный бой,

Служба наша, служба — чужедальня сторона.

Служба наша, служба — чужедальня сторона,

Буйная головушка казацкая судьба…»

… — Мику, ты что? Самурайка…

— Я Мария, знаешь же. — протянула Ольге отрезанные в церкви волосы. — Если я… Короче, передай моим. Скажешь, что я люблю их. Пусть не плачут.

» ОЙСЯ ТЫ ОЙСЯ, ТЫ МЕНЯ НЕ БОЙСЯ

Я ТЕБЯ НЕ ТРОНУ, ТЫ НЕ БЕСПОКОЙСЯ!»