Я был в этом доме тысячи раз, ужинал здесь, делал уроки, просмотрел бесчисленное количество фильмов вот на этом вот диване, но я никогда так не стоял здесь, с горой неловкости между мной и Отэм. И я не знаю, как ее снять.

Я смотрю, как она уходит к дивану, сбрасывает большую часть одеял на пол, прежде чем махнуть мне. Мы едва разговаривали здесь. Мы смотрим в тишине фильмы, едим на кухне, но всегда – пока были лучшими друзьями – наши разговоры проходили в ее спальне.

Я не уверен, что кто– то из нас готов подняться туда.

Мой желудок скручивает в узлы. Какой был смысл сидеть в школе, приводить в порядок мысли все утро, если сейчас я не могу придумать ни слова?

Я смотрю на нее и пытаюсь сосредоточиться. Когда я приехал прошлой ночью, она была в черно– розовой пижаме. Вспышка цвета мелькает в моей голове, вдогонку с вопросом: Она переоделась? Или сразу же залезла в душ?

Пыталась ли она смыть все то, что произошло так же быстро, как и я?

Сейчас она в спортивных штанах и в футболке Университета Юты, которую мы покупали на игру прошлым летом. Они играли с УБЯ, и мы так сильно хотели чтобы университет Юты их выиграл, что рыскали по земле в поисках счастливых центов и загадывали желание у фонтана. Такое ощущение, что это было сотни лет назад от того места, где мы сейчас находимся. Ее волосы собраны в простую косу на боку. Она, похоже, влажная. Почему я испытываю облегчение от того, что она помылась? Но мои мысли уходят по другой касательной: я помню, как ощущались волосы Себастиана напротив моего лица, когда он целовал дорожку от моей челюсти к груди, но я не помню, были ли волосы Отэм собраны или распущены, и чувствовал ли я их вообще.

Это, похоже, вытягивает мою вину на поверхность, и вырываются слова.

– Когда я приехал, я не собирался… – я смахиваю слезу и пытаюсь сначала. – Я не собирался… делать то, что произошло. Мне было больно, и я нетрезво мыслил, и я не хотел воспользоваться тобой и…

Отэм поднимает руку, чтобы остановить меня.

– Стой. До того, как ты начнешь разыгрывать благородство, я скажу.

Я киваю. Мне так трудно дышать, как будто пробежал только что десять миль досюда.

– Окей.

– Когда я проснулась сегодня утром, я подумала, что это был сон, – произносит она, уставившись взглядом на свои колени, пальцы перебирают завязки с ее пояса. – Я подумала, что мне приснилось, как ты приехал, и мы сделали то, что сделали, – она смеется и поднимает на меня взгляд. – Мне снилось такое раньше.

Я не знаю, что сказать. Не то, чтобы это удивило меня, но увлеченность мной Отэм всегда была каким– то абстрактным понятием, ничем фундаментальным, ничем прочным, что могло бы продлиться дольше.

– О.

Что, наверняка, не очень подходящий ответ.

Она тянется и накручивает кончик косы вокруг пальца, пока не белеет кожа.

– Я знаю, ты станешь говорить, будто воспользовался мной, и думаю… в ком–то смысле да. Но не ты один. Я не солгу, когда скажу, что все связанное с Себастианом было очень тяжело для меня, Тан. По нескольким причинам. Я думаю, часть тебя всегда знала некоторые из них. Знала почему.

Отэм смотрит на меня, ожидая подтверждения, и у меня возникает то тошнотворное, скользкое чувство в груди.

– Думаю, именно поэтому все так ужасно, – отвечаю я. – Из–за этой ясности в использовании ситуации.

– Да, ладно…– она качает головой. – Но все не так просто. Наши отношения так сильно изменились за прошедшие несколько месяцев, и я думаю, что все равно пыталась понять это. Понять тебя.

– В смысле?

– Когда ты рассказал мне, что ты би – и господи, это делает меня просто ужасным человеком, но с тех пор между нами буквально не было больше секретов, и мне нужно было понять. Да? – я киваю, и она притягивает свои ноги к груди, устраивая подбородок на своих коленях. – Думаю, я не поверила тебе сначала. Был момент, когда я подумала, классно, теперь мне придется волноваться и о девочках и о мальчиках? А потом еще одна – может, я стану той, кто изменит твое мнение.

– О, – снова произнес я, не зная, что еще ответить. Она, понятное дело, не первый человек, кто считает, что бисексуальность – это выбор, а не то, какой ты, поэтому мне будет трудно обвинять ее в этом. Особенно сейчас.

– Ты был такой расстроенный и просто… я знаю тебя. Я знаю твою реакцию, когда тебе больно. Ты погружаешься в меня, в безопасное пространство своей лучшей подруги, и прошлой ночью… – она прикусывает губу, пожевывая ее, пока думает. – Я притянула тебя к себе. Возможно, я тоже воспользовалась ситуацией.

– Отти, нет…

– Когда ты сказал, что Себастиан не любит тебя, в моей груди как будто сгорел какой– то предохранитель, – слезы наполняют ее глаза, и она качает головой, пытаясь сморгнуть их. – Я так разозлилась на него. А потом стало еще хуже, как ты мог позволить ему причинить тебе боль? Это же было так очевидно.

Я не знаю почему – честно, не знаю – но от этого мне смешно. Мой первый искренний смех такое ощущение, что за несколько дней.

Она тянется ко мне, притягивая мою голову себе на плечо.

– Иди сюда, идиот.

Я прислоняюсь к ней, и от запаха ее шампуня и ощущения ее руки на моей шее, пленка размытых образов проносится передо мной и срывается тихий всхлип.

– Отэм, мне так жаль.

– Мне тоже, – шепчет она. – Я заставила тебя изменить.

– Мы расстались.

– Должен пройти траурный период.

– Я хочу любить тебя так же, – признаюсь я.

Она позволяет словам просто так повиснуть между нами, а я продолжаю ждать, что они уплотнятся, станут роковыми, но ничего не происходит.

– Скоро это все будет в нашем зеркале заднего вида, – она целует меня в висок. Так говорила ее мама, наверное, тысячи раз. Прямо сейчас Отти похожа на девушку, которая постигает мудрость, и от этого я сжимаю ее еще крепче.

– Ты в порядке?

Я чувствую, как она пожимает плечами.

– Больно.

– Больно, – повторяю я медленно, пытаясь догнать.

А потом она смеется, смущенно, и тормоза резко оставляют длинный черный шрам в моей голове.

Как.

Как я мог забыть?

Как это вообще не всплыло в моей голове хоть в одну из долбанных секунд?

От ощущения, как сминает мою грудь, я заваливаюсь вперед.

– Отти. Твою мать.

Она отталкивается, пытаясь перехватить мое лицо своими руками.

– Тан…

– Боже мой, – я сгибаюсь, сжимая голову между своих коленей, чтобы не отключится. – Ты была девственницей. Я знал это. Я знал и…

– Нет, нет, все в п…

Я издаю какой– то омерзительный стон, желая – в большей степени – сдохнуть на этом диване, но Отти ударяет меня по руке, вздергивая вверх.

– Хватит уже.

– Я – дьявол.

– Прекрати, – она, кажется, бесится впервые за прошедшее время. – Нам было больно. Мы были расстроены. Я была дома, делала уроки, читала. Я была в своем уме. Я не была пьяна. Я знала, что происходит. Я хотела этого.

Я закрываю глаза. Вернись, статуя Таннера. Слушай, что она говорит и больше ничего.

– Хорошо? – спрашивает она и трясет меня. – Прояви немного снисхождения ко мне и к себе. Ты был очень мил со мной, и мы предохранялись. Вот что важно.

Я качаю головой. Я помню только крошечные кадры. Большая часть которых странное, эмоциональное нечто.

– Я хотела, чтобы это был ты, – говорит она. – Ты мой лучший друг, и в каком–то извращенном смысле, это значило, что это будешь ты. Даже если ты сделал это, пытаясь отключить голову на полчаса… – я прямо фыркаю на это, определенно это было не полчаса, и она снова меня бьет, но я вижу, что она улыбается. – Я – единственная, с кем ты совершил эту ошибку. Этот человек я.

– Правда?

– Правда, – отвечает она. Ее взгляд становится ярким сиянием уязвимости, и мне хочется врезать себе по лицу. – Пожалуйста, не говори, что ты сожалеешь. Это будет ужасно.

– Я хочу, – начинаю я, желая быть честным. – Я не знаю, что сказать на это. Нравится ли мне в каком– то роде, что я твой первый? Да, – она улыбается. – Но это дерьмово, Отти. Это должен был быть…