Глава 8

Нет ничего сильнее, что заставляет меня желать завернуться в одеяло и никогда больше не выходить на улицу, чем сильный бьющий по крыше дождь. В этом доме все особенно слышно.

В такую погоду я просыпаюсь после ночи беспокойного сна. Надеваю большой серый кардиган и какие-нибудь старые потертые джинсы. Собираю волосы в пучок на макушке и закрепляю их заколкой. С макияжем не заморачиваюсь. Прошлой ночью я мечтала ни о чем, и иногда такие мечты хуже, чем самые страшные кошмары.

Когда я вхожу в учительскую, Тим сразу же подходит ко мне и тихо извиняется за то, насколько пьян был в пятницу вечером.

— Я никогда так не напивался, — говорит он, и я ему верю, ведь я же его бросила; не думала, что будут комментарии по поводу его опьянения. Но я ему об этом не говорю. Вместо этого я благосклонно принимаю его извинения.

Я недолго сижу в одиночестве с чашкой чая и пытаюсь собраться с мыслями перед первым уроком. Школьный звонок звенит к девяти часам, и мои ноги действительно не хотят меня поднимать. Я заставляю их. Этим днем хорошо лишь то, что утро выдалось холодное, и эта старинная система отопления издает древнее ворчание - приходит к жизни. Мне нравятся эти звуки. Из-за них, громких и крепких, я чувствую себя защищенной возрастом и опытом приютившего меня здания.

В конце дня я замечаю Кэти, которая усаживает своего сына в маленький черный седан. Дождь все еще хлещет, поэтому я поднимаю капюшон красного дождевого плаща и застегиваю молнию до подбородка, прежде чем сесть на велосипед. Когда я проезжаю мимо ее машины, она быстро газует передо мной, думаю, специально. Потом она внезапно останавливается, чтобы пропустить меня. Быстро смотрю на ее лицо, прежде чем проехать. Почти уверена, что она хихикает про себя — злобная женщина.

Думала, она была лучше, но теперь вижу: они с Деборой — два сапога.

Я помечаю в уме: избегать ее. К тому моменту как я добралась до дома, то насквозь промокла. Мой плащ не предназначен для сильного дождя. Зайдя в дом, за секунду снимаю с себя всю одежду. Еще одно преимущество жизни в одиночестве.

Надеваю пижаму, которая сушилась на радиаторе в коридоре. Я устала, поэтому оставляю мокрую одежду комком на полу. Потом достаю дорогой горячий шоколад, купленный накануне, и делаю себе чашечку - то есть, огромную теплую кружку.

Я сажусь на софу Гарриет, которую поставила в гостиной. Запах ее старого дома все еще хранится в бывалом дереве и тканях. Вдыхая его, я вспоминаю, как сижу будто сейчас, но в большом доме Гарриет в Уэльсе; мы слушали радио и макали печенье в чай. Я никогда не понимала, как запахи могут вызвать подобные воспоминания.

Я сижу и думаю обо всех запахах, которые ассоциируются у меня с разными переживаниями, когда раздается сильный стук в дверь. Я иду открывать и вижу Феникса, который стоит у меня в дверях; с его волос капает дождевая вода, а футболка насквозь промокла. Он смотрит на меня полным извинений взглядом, будто прерывает меня или что-то в этом духе. К счастью, он не знает, как я рада быть прерванной.

Я стою за дверью, чтобы спрятать свой наряд; я смущена тем, что пять часов, а я уже в пижаме.

— Привет, — говорю я. Понятия не имею, почему он здесь, но неприятного удивления нет.

— Привет, — отвечает он.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

— Да, в норме. Но немного промок. Понял, что слоняюсь без дела, и подумал: ты не против компании?

— Конечно, входи. Пойду, принесу тебе полотенце.

— Спасибо, — отвечает он, удерживая взгляд на мне.

— Ты промок. Нужно было взять зонт, — говорю я, спускаясь с белым пушистым полотенцем из сушки.

Он пожимает плечами.

— Не подумал.

— Ох, что ж, вот, — говорю я, передавая полотенце.

Он берёт его и ерошит волосы, чтобы их высушить, потом промокает футболку так, как может. Это не очень помогает, поэтому он решает снять её. Я кладу футболку на батарею, чтобы она высохла, и изо всех сил стараюсь не пялиться. У него много шрамов: ножевые ранения, укусы, царапины, следы пуль. Из-за них у меня создается впечатление, что он бывал в армии. И в то же время у него самый идеально сформированный мужской торс из всех, что я видела. Только посмотрев на него, я уже так много всего хочу узнать, так много «где?», так много «как?», так много «почему?». Но я боюсь спросить. Боюсь знать правду.

— Будешь горячий шоколад? — спрашиваю я, прокашлявшись и отведя взгляд.

Он улыбается так, будто позабавлен и смущен, а потом отвечает, что не будет против чашечки.

— Хорошо, садись в гостиной. Вернусь через секунду. — Я забираю свою кружку с собой, чтобы ее заполнить еще раз.

Когда я возвращаюсь с какао, мы садимся и тихо пьем. Он смотрит на меня и на мою клетчатую пижаму, улыбается.

— Мне нравится твой наряд, — говорит он.

— Я промокла, пока возвращалась домой с работы, поэтому переоделась, — говорю я, а потом понимаю, что мои волосы представляют собой влажный беспорядок. Я пробегаюсь по ним пальцами, чтобы немножко распутать. Пальцы застряли в одном из узелков сзади. Рука Феникса дергается в мою сторону, будто он сам хочет провести пальцами по моим волосам. Ну, тогда нас двое, потому что сейчас я действительно хочу коснуться руками его груди. Проверить, такая ли она жесткая, какой кажется.

— Тебе нравится горячий шоколад?

— Да, это вкусно.

— Ты должен был прийти к Маргарет вчера. Она приготовила очень вкусный ужин.

Он ничего не говорит, только слегка выгибает бровь. Не думаю, что вообще собираюсь его убеждать в том, что Маргарет не так уж и плоха. Может, он чувствует, что она знает больше, чем ему хотелось бы.

Он придвигается ближе, поднимает руку и потирает мое плечо.

— На работе день прошел хорошо? — сипло спрашивает он.

Я пожимаю плечами, не в силах озвучить свои мысли, когда он так меня касается. Он отодвигает ткань майки, чтобы обнажить немного кожи, а потом продолжает массаж — на этот раз без преграды из ткани. Даже при том, что мы едва друг друга знаем, чтобы касаться так интимно, это кажется нормальным. Правильным.

— Значит, не очень хорошо? — из-за интонаций его голоса и дыхания у моего уха я таю.

— Просто, ещё не уверена, что преподавание мне безумно нравится, — наконец удается пропищать мне.

— Ты должна делать только то, что тебе нравится, Ева.

— Знаю. Думаю, я просто ещё не поняла, что мне действительно нравится. Может, я еще найду себя в преподавании.

— Уверен, вместе мы сможем найти то, что тебе по душе, — шепчет он, его губы на вершинке моего уха. Я хныкаю и наклоняюсь к нему, моя спина прижимается к его груди.

Я глубоко вдыхаю. Из-за его близости волоски на руках встают дыбом, кожу покалывает. Он перемещает руку с плеча ниже, на мягкую округлую часть живота. Забравшись под майку, он лениво поглаживает кожу. Это меня успокаивает, и в то же время мои нервные окончания пробуждаются.

Все еще влажные волосы обрамляют его лицо. Почему-то я и вправду хотела к ним прикоснуться. Я протягиваю руку и зажимаю локон между пальцами. Феникс напряженно опускает взгляд, а потом на секунду закрывает глаза.

Некоторое время мы стоим так, и его поглаживания так близки к лобковой кости, что я начинаю чувствовать желание и нужду.

Я, наконец, вырываю себя из задумчивости и говорю:

— Знаешь, я видела ту женщину, Кэти, когда она забирала сына из школы. Я была на велосипеде, и она меня чуть не переехала!

— Да? — спрашивает он, и его лицо становится серьезным. Даже защищающим.

— Ага. Я ехала на велосипеде от школы, а она вырулила прямо передо мной.

— Она это специально?

— Да. Уезжая, я видела, как она ухмылялась.

— В следующий раз тебе нужно будет взломать ее машину, — предлагает он. — Или, что еще лучше, я сделаю это для тебя.

— Это, дружочек, будет нелегально, — ругаю его я с крохотной улыбкой.

Он ничего не говорит, просто награждает меня таким взглядом, который говорит, что в прошлом он испытывал незаконность намного глубже, чем просто взлом автомобиля. Судя по шрамам, которые он носит на своем теле как историю, мне лучше в это поверить.

Я сглатываю и продолжаю говорить:

— Может, я новенькая в городе, и она думает, что может меня запугать. Хотя с чего бы ей этого хотеть.

— Такие люди, как Кэти, не стоят твоих забот, Ева. — Он касается моего лба, чтобы разгладить морщинку между бровей. Из-за этого ласкового жеста желудок делает кульбит. — Просто она домохозяйка в маленьком городке, ей скучно, вот и решила найти развлечение.

— Так и есть, но я не хочу быть ее развлечением. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Вот эта женщина мне по душе, — говорит Феникс, снова начиная поглаживать мой живот.

Молчание затягивается.

— Ты и представить себе не можешь, как мне хорошо, — тихо-тихо говорю я, разрывая тишину.

Его губы возвращаются к моему уху. На этот раз он облизывает мочку, прежде чем пососать её. Я вонзаю ногти в диван.

Он невероятно пахнет. Как мыло и только-только срубленное дерево с оттенком мужского пота.

— Е... ещё шоколада? — предлагаю я.

Он тихо смеется.

— Я еще даже первую кружку не допил. Мой рот сейчас занят не тем.

С этими словами он вжимает пальцы в мягкую плоть, а потом двигается к поясу штанов. Феникс в сомнениях играется с ним несколько секунд. Вместо того чтобы залезть под ткань, он оставляет руку над ней, прокрадываясь вниз к местечку меж бедер. Я выдыхаю стон, и он останавливается, будто пытаясь держать себя в руках.

— Раздвинь для меня ножки еще чуть-чуть, дорогая, — говорит он с придыханием.

Они тут же невольно раздвигаются. И тогда его рука ложится на меня, сжимает, потирает прямо там, где я чувствую пульсацию из-за него.

— Ах, такая мягкая, — шипит он, слегка прикусывая мочку. Феникс умело проделывает какие-то манипуляции языком, полизывая и посасывая ее.

— Феникс, — стону я его имя, и он одобрительно рычит.

Его большой палец через ткань находит сладкую точку и начинает выводить медленные мучительные круги. Я настолько потеряна в своих ощущениях, что едва осознаю: он ведь даже меня еще не поцеловал. Но даже с учетом этого факта его язык проделывает невероятно хорошую работу по развращению моего уха. По шее и спине проходит дрожь.