МАЛАКАЙ

— А-А-А!

С мучительным криком она выпрыгнула из кровати. Глаза широко раскрыты, тело тряслось, когда я обхватил ее.

— Эстер. — Я убрал локоны с ее лица, но она не переставала отрывисто заглатывать воздух. — Эстер, любимая, дыши. Просто продолжай дышать.

— Больно... БОЛЬНО! — кричала она, и из глаз потекли слезы.

— Нет. Ты здесь. — Я поцеловал ее покрытое испариной лицо. — Я здесь.

— Ты... Ты…

И она снова поникла в моих руках, а я не был уверен, выдохнуть мне или нет. Она страдала, а я не мог уберечь ее от этого. Я ничего не мог сделать, кроме как просто быть здесь. Так что я обнял ее и, удерживая, глубоко вздохнул.

— Я здесь. Ты здесь.

ЭСТЕР

4 мая 1518 — Теночтитлан, столица империи Ацтеков.

Кап.

Кап.

Кап.

Что это?

Я попыталась увернуться от воды, падающей мне на глаза, но даже когда отвернулась, она все равно капала.

— Тебе нужно проснуться.

И на звук его голоса я проснулась, мне пришлось протереть глаза, потому что им было больно, но не от света. Здесь едва ли был какой-то свет, мы были почти в полной темноте, и единственный источник света исходил от...

— Где мы? — спросила я, поднимаясь и усаживаясь на оленьей шкуре.

— Возле вашего Храма, — сказал он, отряхивая воду с рук и убирая в сторону чашу, чтобы повернуться ко мне и скрестить ноги, как скрестила свои и я.

— Храма? Только... — все еще в растерянности сказала я. Я ощущала слабость и усталость, медленно взглянув на него. Он протянул мне руку, и я дала ему свою.

— В этой жизни они зовут меня Тлахуиколе. — Он перевернул мою ладонь вверх и осмотрел ее. Мне не нравились мои руки, они были грязные, ногти поломаны, а кончики пальцев огрубели. Хотелось со стыдом убрать руки, но он не пустил. — Как они зовут тебя?

— Яретцы, — ответила я, когда он положил свою ладонь поверх моей. — Они зовут меня Яретцы. Почему ты разговариваешь, как... эм-м..

Другой рукой я потянулась к сердцу, казалось, словно его вырезали у меня из груди.

— В этой жизни твоя мать дала тебе хорошее имя, — сказал он тихо. — Яретцы, я всегда буду любить тебя.

— Тлахуиколе... что... что происходит? — спросила я, все крепче держа его за запястье.

— Акалан в гневе отравил тебя. Противоядие есть только у его народа, тарасков. Я бился, чтобы найти его, но его все равно не хватает, чтобы спасти тебя. Я только хотел поздороваться и попрощаться, — прошептал он, прижимая мою ладонь к своей груди. Он выбрал смерть, потому что умру и я. Для узника войны смерть означает принести себя в жертву, а для воина это значило сражаться до самой смерти.

Теперь я поняла, почему мы были около храма.

Почему так горело сердце.

Почему это снова было приветствие и прощание.

Я знала ответы на все свои вопросы.

— Тлахуиколе.

Пришел великий жрец, чтобы увести его от меня, и я не смела взглянуть на него.

И так как я знала все ответы на свои вопросы, мне нечего было сказать. Я боялась, что если открою рот, то будет лишь один крик вместо слов.

Потому я взяла его руку и тоже приложила ее к своему сердцу.

— Тлахуиколе, — позвали его опять.

— Мы встретимся снова, — сказал он мне, поднимаясь и убирая мою руку со своей груди.

— И та жизнь станет нашей последней, — проговорила я в темноту, пока они уводили его.

Я закашляла, и на моих губах показалась кровь. Вытирая со рта кровь, я снова легла на спину и произнесла:

— Наша следующая жизнь станет последней.

Мне было плевать, сколько раз я уже это говорила. Я повторила это уже бесконечное число раз, потому что это вселяло надежду. Мне нужна была надежда.

Хммммм...

Хммммм...

Хммммм...

Отталкиваясь от земли, я зашагала в сторону солнечного света, прикрывая глаза от ослепительной яркости. И только потом я увидела неясные очертания крыльев, пока само тело металось из стороны в сторону. Оно двигалось так быстро, что я могла слышать только звук, и это был звук, который способен произвести только колибри, и я стала смеяться, пока хватило сил. Я смеялась, пока не померкли свет и боль, и все, что осталось — это звук.