− Пока мне все нравится, продолжай!

− Нравится, потому что тебе не приходилось испытывать на себе тяготы недельного пьянства. Помнится, когда наше судно бросило якорь у пристани вашего энергетического города, мы надели наши парадные белые кители с белыми фуражками при золотых «крабах» и сошли на берег. А у меня на душе и в теле было так муторно, хотелось чего-то хорошего и чистого!.. И вдруг − внимание! − вижу девочку в белом платье. Вся облитая солнцем, улыбается так по-доброму, и на меня глядит восторженным взором. Герман было предложил посетить местный ресторан, я же молча отверг порочный план и потянул друга к девочке и к ее родителям, мы вежливо представились. То ли белая одежда наша, то ли мудрая алкогольная усталость, то ли просто погожий солнечный день − то ли все сразу, только мы провели вместе несколько незабываемых часов. Как-то само собой, девочка доверчиво взяла меня за руку. До сих пор помню тепло маленькой ладошки, я воспринимал это вроде касания ангела. Герман развлекал родителей воспоминаниями о приключениях на воде, он мог часами говорить на эту тему, причем с юмором, красиво и даже интеллигентно. В руках мужчин волшебным образом появились бутылки с пивом, у мамы − букет белых роз. Им было весьма комфортно вместе. Мы с девочкой в белом чуть отстали от родителей, между нами возникло таинственное дружеское сочувствие, и мы − да, просто брели рука в руке и разговаривали. О чем? Ни о чем и обо всем. Это была та самая ситуация, когда слова несли в себе и передавали друг другу волны чистой невинной любви. Девочке нравилось внимание капитана в белой форме, а капитану − общение с милым существом, похожим на ангела. Похмелье как-то незаметно прошло, на душе установился светлый покой, и тогда впервые за долгие годы я ощутил счастье! Я угощал девочку мороженым, подарил ей цветок, кажется розу…

− Лилию! − едва слышно промолвила Аня. − Ты подарил мне белую лилию. Ты еще сказал, что это символ девичьей красоты. Нет, ты сказал: «символ гения чистой красоты». И еще ты, взрослый мужчина, благодарил меня, девчонку, ошалевшую от счастья, за эту прогулку и обещал помнить всю жизнь.

− А ты обещала вырасти, разыскать и выйти за меня замуж!

− Ну и как? Выполнила девочка в белом платье свое обещание?

− А что ты меня-то спрашиваешь? − Игорь взял с трюмо зеркало, поднес к лицу Ани и сказал: − Ты ее спроси! Теперь поняла, откуда на твоем портрете белая капитанская форма!

Месяц, другой перед Аней чередой проходили незнакомые лица. Оказывается, у Игоря было много друзей, соседей, коллег, а подчас и просто уличных знакомцев.

В душе девушки зашевелились и вырвались наружу те самые комплексы провинциала, которые не от проживания вдали от столицы, а от гордыни, от нежелания выглядеть недостойно. Она каждому гостю стала рассказывать о поездке в Париж, о том, насколько он прекрасен, как долго она мечтала туда съездить. Ведь она художница, а Париж − это общепризнанная мекка художников. И там, где принимают далеко не каждого, кто умеет рисовать, её − Аню, простую русскую девочку − признали, а ее выставки собирали множество ценителей, а ее картины распродавались по сумасшедшим ценам, и она теперь знаменита, принята в элиту, и стала очень богатой!

Гости относились к таким дифирамбам по-разному: одни восхищались, намекая на хроническую бедность и желание заиметь столь чудесного благодетеля; другие смущенно пожимали плечами и уходили, сокрушенно кивая головами; Игорь словно впадал в ступор и тоже суетливо завершал встречу, почему-то извинялся, провожал гостей и запирался в своем кабинете.

Однажды Аня набралась смелости и, воспользовавшись отсутствием Игоря, робко забралась в место его сугубого уединения и на столе увидела раскрытую тетрадь. Размашистым почерком там были написаны слова, явно предназначенные ей:

«…какой жестокий зверь вонзил клыки в твое нежное горло! Не уберегли ни твое неприятие чужого мира, ни стояние в храме у мощей святой Елены, ни слезы жалости о падших. Видимо трупный яд разлагающего западного мира незаметно проник в твое неопытное сердце.

…Вспомнились статьи на первых полосах южных газет − там каждый год, в начале грибного сезона власти предупреждали об опасности, таящихся в грибах. Ведь грибы как губки впитывают и накапливают в себе опасные вещества, растворенные в почве. А в тех краях проходили ожесточенные бои, в которых погибли сотни тысяч солдат. Ну, от святых мощей наших воинов конечно вреда никакого, но трупы фашистских палачей и спустя десятилетия источают яд, готовый убивать любителей полакомиться грибочками.

Видимо и тебя отравил трупный яд западного разложения. И одним из опасных симптомов наряду с хвастовством стало отлынивание от стояния в храме, от молитвы и написания икон.

Не знаю, зачем пишу это сейчас, знаю кому…»

С того дня между Игорем и Анной пробежала черная тень. Игорь не раз уговаривал ее съездить к отцу Георгию − посоветоваться, исповедаться, пожить рядом с ним. Аня легко соглашалась с необходимостью такой поездки, но откладывала ее день за днем, месяц за месяцем. А между тем, над ними собиралась черная грозовая туча, и ничего хорошего им не предвещала. А между тем, пространство белых риз неумолимо удалялось, лишь изредка напоминая о себе затихающим зовом, тающей в серой пыли будней непорочной белизной.

Замедленный

Спешу уведомить тебя,

душа моя Тряпичкин,

какие со мной чудеса

Н.В. Гоголь. "Ревизор"

Вот он − статный, в темно-синем костюме, рассеянный − стоит рядом с лавочкой, не садится, левая рука вдоль тела, правая полусогнута, ладонью в кармане брюк. Вроде бы ничего особенного, только сразу видно − человек не прост, «муж достойный не от мира сего».

− Сергей! − окликнул Игорь встречаемого, взмахнув рукой.

− Игорь, здравствуй, дорогой, − замедленно, будто спросонья, произнес тот.

Лишь подойдя к нему вплотную, пожав руку, стало понятно: Сергей перед встречей выпил. Раньше виделись они с ним во время застолий, там все ели-пили, пьянели, шумели, пели песни, танцевали. Кроме него. Сергей хоть и выпивал, но пьяным никогда не выглядел, разве чуть замедленная речь выдавала состояние наркоза, но это можно было отнести к особенности его характера. Познакомил их потомственный офицер спецслужб, иронично предположив, что им есть о чем поговорить. И точно − медленно, тщательно подбирая слова, Сергей заговорил с Игорем, почти что в ухо, пытаясь перекрыть своим голосом праздничные вопли. Тогда ему удалось расслышать несколько слов о том, что он во-первых, читал его книги, а во-вторых, у него имеется информация, которая может заинтересовать. Тогда-то, «средь шумного бала», они и договорились о встрече, чтобы наедине, в тишине.

− Приглашаю тебя ко мне домой, − сказал Игорь осторожно. − Жена накрыла скромный стол.

− Прости меня, а с её стороны не будет помехи? Тема-то у нас… необычная.

− Нет, нет, − успокоил тот, − моя супруга «наш человек», ко всему привычная и − скажем так − мистически одарённая. Ну, а если она тебя как-то смутит, попросим ее удалиться. Она не обидится. Такое воспитание.

− Можно сказать, уникальное, по нашим временам, − грустно улыбнулся Сергей.

− Это да, − кивнул Игорь. − Ну а что ты хочешь − с моей стороны, третья попытка, так сказать, последняя, решающая.

Мужчины проходили мимо продовольственного магазина. Игорь вопросительно взглянул на спутника, подняв бровь.

− Если ты насчет спиртного, то у меня с собой, − конспиративно понизив голос, сообщил Сергей, потянул за ремень через плечо, извлек из-за спины сумку, под размер двух емкостей зарубежного объема.

Вошли во двор, и Сергей, как и многие прочие, сразу попал под очарование светлого веселого покоя, царившего тут.

− Игорь, а можно минут пять посидеть на этой чудесной скамье? − спросил он, указав на свободное сооружение, предназначенное для погружения в атмосферу уютного покоя.

− Конечно, присаживайся. Я сам люблю тут посидеть. Такие интересные мысли, знаешь ли, приходят. Для этого случая всегда при себе блокнот ношу.

− Я тоже. − Сергей достал из внутреннего кармана пиджака изящный блокнот в коже с тонкой позолоченной авторучкой и даже сделал пару записей на память. Писал он гораздо быстрей, чем говорил. Почерк оказался мелкий и аккуратный, с легкими завитушками сверху.

Дверь открыла Аня, не дожидаясь звонка.

− А я вас еще во дворе разглядела, потом лифт услышала, вот и решила сюрприз устроить. Аня, − Она протянула руку Сергею, тот приложился к золотому кольцу и выпрямился как телеграфный столб.

− Сергей Юрьевич Свирский, − произнес он с пафосом, потом улыбнулся и добавил: − Простите мой надоедливый этикет. Можно просто − Сергей.

− Нет, нет, − вскрикнула Аня, − никаких тапочек. Просто вытрите подошвы об этот коврик. Не хватало, чтобы вы такие шикарные ботинки снимали. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь за стол. − Потом чуть смущенно: − А можно я с вами немного посижу? Я чуть-чуть! А?

− Сергей, ты как, позволишь? − не без сарказма спросил Игорь.

− Конечно, что за вопрос, − мягким баритоном ответил гость. − Вы, Анечка, самое дивное украшение… и стола, и дома, и… так далее…

− Та-а-ак, − улыбнулся Игорь, − мне уже приступить к ревности, или еще понаблюдать за развитием событий? Жена, а принеси-ка на всякий случай парочку «лепажей», там на камине, под канделябром, в сигарной комнате!..

− Игореша, любимый, ну прости, пожалуйста, − запричитала Аня. − Если хочешь, я сей миг удалюсь на женскую половину замка.

− Что вы, Анечка, − еще более мягким баритоном зашептал гость, − останьтесь, пожалуйста. Игорь шутит. Ну, какой из меня ходок, какой там дуэлянт… Я к семье приучен относиться с уважением, как к святыне.

− А вы женаты? − спросила Аня.

− Конечно. В нашей профессии без супруги никак.