По мере приближения к деревне, на душе путешественников появилось детское ожидание чуда. Словно оттуда, из-за леса, из-за гор, из крошечного населенного пункта, где их ожидал живой дом, светил маяком зовущий теплый свет. Чем ближе, тем уютней становилось в салоне автомобиля, тем радостней на душе друзей.

Конечно, даже такое вроде бы простое дело, как поездка в заповедное место, удалась только с третьей попытки. Что, впрочем, косвенно доказывало, что этот дом творчества − идея очень хорошая, и там должны развернуться судьбоносные события.

Поздним вечером они разместились в большом доме, поужинали кое-как и заснули, провалившись в глубокий крепкий сон.

Утро разбудило ярким солнцем, петушиным воплем и свежим бодрящим воздухом, напоенным ароматом цветов и хвои. Путешественники разом высыпали на веранду, где местная женщина приготовила деревенский завтрак с парным молоком, творогом, сметаной, вареными яйцами и караваем горячего хлеба. После завтрака Родион предложил прогуляться по окрестностям.

Прихватив корзины на случай грибов, обувшись в сапоги, на случай росы, облачившись в туристические куртки с капюшонами, на случай дождя, четверка друзей выступила навстречу приключениям. Обошли новые дома, построенные для новоселов, старенькие избы селян, три особняка за высоченным забором. Улочка привела к лесу, светлому, смешанному, с белеющими тут и там пеньками срезанных грибов.

Между сосен и ёлок, осин и орешника засияла полянка, залитая солнцем. По мере приближения появились деревянные кресты и звезды памятников.

− На этом кладбище лежит мать Люси, − сказал Родион. − Мы за ее могилкой ухаживаем. А рядом по просьбе Люси оставили место для нее. Представляете, такая молодая, а уже о месте на кладбище позаботилась.

Обогнув плотную череду елей, они вышли к ровному ряду свежих захоронений. Здесь кресты выглядели новыми, на некоторых могилах остались увядать венки. Ограды имелись только на трех, где земля достаточно просела. Из-за густого кустарника вылетали комья земли. Это весьма удивило Родиона. По его словам именно там находилась могила Люсиной мамы. Подойдя ближе, им открылась неожиданная картина: один землекоп сидел на краю выемки и с аппетитом хрустел огурцом, другой, помоложе, со дна ямы лопатой выбрасывал влажную землю.

− Что же вы делаете, безобразники! − возмутился Родион. − Это место раскапывать нельзя. Это же Люся для себя оставила.

− Так мы для нее и копаем, − бесстрастно сказал старший землекоп, похрустывая огурцом.

− Вы что, шутите? − растерянно спросил Родион, догадываясь о том, чему верить не хотел.

− Какие тут шутки, на кладбище, − проворчал старик, доставая из ведра бутылку с мутным содержимым, наливая в мятую алюминиевую кружку. − Мы уж Люсеньку поминаем, как положено. Хотите? Нет? Ну и ладно. А Люся, уже обмытая и наряженная, в церкви стоит. Там, − он махнул рукой.

В тот миг из-за кустарника появился Борис.

− Ну вы и бегуны, еле вас догнал, − сказал он, задыхаясь. − А я тут похоронами занимаюсь, поэтому и ночевал в райцентре. Мы из тамошнего морга тело везли. Такая волокита с документами! − Борис оглядел четверку друзей и удивленно спросил: − А вы что, не знали? …Ну это… про Люську нашу?

− Что случилось? − посыпались вопросы. − Что с ней? Говори, гад такой!

− Ну вы, ребятки, даёте! − Протянул руку к могильщику, подхватил кружку, хлебнул и вернул хозяину. − Совсем вы там у себя ничего не знаете. Убили нашу Люську. Ножом зарезали!

− Говори толком, кто, когда, почему?

− Два дня назад, − неторопливо сказал Борис, всхлипнув. − Зарезал ее сынок Васенька. Такой красивый мальчик был! Беленький, голубоглазый, волосики льняные, ласковый такой!.. Сволочь! А всё наркота, всё эта мерзость! Ох, сколько народу угробила, подлая!

− Так, Боб, тебя опять понесло не туда, − встрял Родион. − Кончай пить, давай по порядку.

− Так я и так уж как на допросе, − горестно кивнул Борис. − Поймали Ваську на продаже наркотиков. Сожитель Люськин − он же полицейский − посадил его под домашний арест. Ну, с этим, с браслетом на ноге. А у Васьки ломка началась. Он просил деньги у матери, рыдал даже. Люська не дала. Тогда сыночек украл последний загашник, купил грязный героин, укололся и стал чудить. Его пробовали утихомирить, а он как оборзел!.. Схватил на кухне нож, ударил мать, потом сожителя… И сбежал. Но у него же браслет на ноге. Вот полиция Васю повязала, а уж потом он сам и сознался, что убил двоих. Ну, сожителя быстро по месту рождения отвезли, а Люську − сюда. В общем, как я понял, нашей доблестной полиции нужно было дело побыстрей замять, поэтому так быстро все и закончилось. А Люся тут у нас, как и просила, будет лежать рядом с мамой.

− Простите, соотечественники, − сказал старик-могильщик. − Позвольте и мне сказать слово. Я тут, почитай, с полвека хороню народ православный. И у меня, как у всякого могильщика, своя философия имеется. Оно, знаете, рядом со смертью по-другому всё осознаешь.

− Дед, ты плесни еще, а потом дальше заливай, − сказал Борис.

− Тебе больше нельзя. − Старик задвинул ведро с мутной бутылью за спину.

− А тебе можно? − съязвил Борис.

− Мне можно, я свою меру знаю. А ты слушай, да помалкивай, молод еще мне приказывать. Так вот. Начал я могилку Люсе копать − а земля тут мягкая − и вдруг задел невзначай стенку домовины матери ее. И мне прямо в руки выкатился череп Ниночкин. Я перекрестился, поднял его, от земли очистил и залюбовался. Ну такой он чистенький, ровненький, как будто из воска. А я по долгу службы немало книжек о смерти прочитал. Там на Афоне через три года выкапывают косточки усопшего монаха и смотрят на череп. Если чистый, ровный, светлый, значит Бог принял его, а если черный, да еще с остатками плоти, значит обратно в землю закапывают и велят братии за него сугубо молиться.

Старик замолчал, сдерживая слезы, провел по лицу рукой. Все присутствующие обратили внимание на тишину, которая нарушалась тонким попискиванием пичужки, где-то недалеко в кустах. Небо стало густо-голубым, хвоя издавала приятные ароматы, к ним иногда примешивались тонкие запахи цветов. Казалось, всё здесь способствовало примирению живых со смертью.

− Так вот, глядел я на череп покойной Ниночки и вспомнил про афонские костницы. Вспомнил, как Нина мужа своего похоронила, а ведь тогда еще молодой и красивой была!.. Что ты! Это вам не сегодняшние, которые из силикона. Простите, девушка, это я не про вас…

− Ничего, − ответила Аня, потупив глаза, − продолжайте, пожалуйста.

− Так вот. Как мужа похоронила, так она ни одного мужика близко к себе не подпустила. А я ведь, грешным делом, влюблен был в нее, и даже свататься пробовал. Так она меня поленом со двора погнала. Вот какая Ниночка-то была. Ну, конечно, в церковь ходила, причащалась часто. Псалтирь − представляете − наизусть выучила. Евангелие − спроси с любого места − с ходу продолжит, прямо слово в слово! Вот почему и косточки ее были как у монахов афонских. Святая она, вот что!

− Дед, а ты не забыл, что мы тут по поводу другой покойницы, − напомнил Борис.

− Видимо, надо тебе еще полста плеснуть, чтобы успокоился. − Старик придвинул ведро и произвел все необходимые для успокоения оппонента манипуляции. Борис хряпнул, крякнул и на самом деле успокоился.

− Спасибо, старый философ, ты − человек! − произнес он с благодарным поклоном.

− Дедушка, вы продолжайте, пожалуйста, − попросила Аня.

− А теперь о дочке ее новопреставленной, − обстоятельно заговорил старик. − Люся ведь и сама о себе говорила: я непутевая, шалопутная, блудница вавилонская и в таком роде. Видно, так нужно, чтобы у святой матери случилась дочь непутевая. Уж не знаю почему, но много я таких случаев наблюдал в жизни. И много тут таких в могилках упокоились. И даже вот как с Ниной бывало: копаешь новую могилку, а тут в руки мне катится черепок бывшей блудницы от святой матушки − и что вы думаете! Да череп этот такой же чистенький да беленький, что у маменьки! Эх, много я тут слез выплакал! Да всё больше от благодарности Господу за Его милосердие. Мы ведь все такие − непутевые да шалопутные, а Он за молитвы наших святых нас из самой преисподней за волосы вытаскивает.

Старик достал из кармана брюк мятую тряпицу, высморкался, произнес вежливое «прошу прощения» и, оглядев примолкших слушателей, продолжил:

− А теперь скажу самое странное слово. Вы только не того, сходу не возмущайтесь. Подержите в себе маленько. Слово это будет необычное, но верное. Опять же на опыте кладбищенском настоянное. Так вот оно: это хорошо, что Люсю убил ее сынок-наркоман.

− Ну ты, дед, совсем уже!.. − воскликнул Борис. − Хорошо, что убил?.. Ты серьезно?

− Не старайся, внучок, − проворчал старик, махнув рукой, − все одно больше не налью. У тебя ум головы уже не способен кладбищенскую философию вместить. Тебе бы скорей налопаться, да в люлю упасть. А у нас тут серьезная беседа.

− Не слушайте его, все вы правильно говорите, − поддержал рассказчика Игорь. − Я нечто вроде этого у Святых отцов читал, в Отечнике.

− То-то я вижу народ ко мне пришел подготовленный, − обрадовался дед. − Вы ведь православные? Церковные, поди?

Игорь согласно кивнул.

− Тут ведь не то хорошо, что убил, а то хорошо, что убийца берет на себя грехи убиенного. Ясное дело, что случилось это по молитвам святой родительницы нашей новопреставленной. Ну вот, детки… Так что не удивлюсь, если, копая соседнюю могилку, мне под руки выкатится череп Люси нашей, и будет он свидетельствовать спасение души ее.

− А что, по-вашему, с Васей будет? − спросила Аня. − Я его особо не знала, но на вид он такой хорошенький был. Жалко парнишку.

− Господь милостив, − склонив седую голову, произнес старик. − Нам не ведомы суды Божии, только одно точно скажу: Господь по молитвам бабушки Нины с Васей сделает все так, чтобы и его душа упокоилась с миром. А наше дело, не сомневаться в этом, а молиться о упокоении усопших. По себе знаю, нет ничего лучше для моей души, чем молиться о покойниках. Они умеют так хорошо благодарить!