Терпкое вино чернильного цвета приятно охлаждало гортань, долгое терпкое послевкусие предлагало унестись мысленно туда, где и когда этот напиток пользовался популярностью – в годы бесшабашной юности, на пустынный берег моря, замусоренный корявым плавником, в лентах бурых водорослей, с белоснежной кромкой протяжной волны. Шепот пены, шорох гальки, вскрик чайки, далекие радиосообщения из туристического лагеря за скалой – и этот великий покой, и эти огромные стихии: сверкающее море, выцветшее небо, каменистая земля – и всюду солнце, ослепительное, горячее, душное. Именно там трехлитровая бутыль каберне стоила в поселке всего рубль, именно там великое молчание возбуждало в душе опьяняющее желание писать стихи, прозу, пейзажи.

Приехал школьный товарищ, на такси, они забросили вещи в коттедж, пролетели с ветерком вдоль побережья и остановили наконец суетливое движение на террасе шашлычной у самого берега самого синего моря. Поначалу-то они жевали куски обожженной баранины, заливая пожар во рту холодным каберне, глиссируя взглядом по волнам, взлетая глазами и мыслями в небо, устроившее благодарной публике вечерний калейдоскоп с золочением и радужными вихрями. Прохладный бриз забирался под рубашки, касался лиц, ерошил волосы, играл салфетками, кружил вихри сигаретного дыма, разливал по камням пляжа и асфальту набережной томные шафрановые ароматы. Чтобы не уснуть от сытой жаркой усталости, заказали по большой чашке крепкого кофе. Через три, четыре глотка в голове просвистел освежающий ветерок, Игорю была предложена игра в физиогномику. Его заинтересовала молодая пара справа от их столика, они азартно пили, ели, болтали; для них не существовало никого вокруг, они упивались общением и были весьма довольны и чем-то похожи, может белой кожей, светлыми волосами и одеждой. А вот за соседним столом сидел набычившись смуглый волосатый мужчина, поглощал дорогой коньяк, курил сигару, пожирая жадными очами беленькую девушку. О том, что творилось в его черной голове, Игорь и рассказал другу в своей истории.

А ночью, под утро, он проснулся, взял блокнот и записал стишок, который сам собой сложился в голове. И вот сейчас текст опять воспарил из памяти, рука записала на странице ежедневника и листок занял место между пустым бокалом и емкостью с каберне.

Завершив беседу, Аня попрощалась с мужчиной и легкой походкой направилась к Игорю. Села, налила себе каберне, выпила в два глотка, схватила листок со стихами, прочла и только после этого сказала:

– Здравствуй, любимый! Прости, что заставила тебя ждать.

– Сам виноват. Освободился раньше на полчаса, вот и решил провести время здесь, подглядывая за тобой. Это кто − риэлтор? Все-таки покупаешь пентхаус?

– Да, почему и нет… Интересный стих! – она указала подбородком на листок. – Это что, про нас?

– И про нас тоже, – иронично улыбнулся Игорь. – А вообще-то задуман стишок давно, больше двадцати лет назад, но как видишь, актуальности не потерял.

– А можно, я вслух прочту?

– Прочти, почему и нет. Даже интересно послушать в твоем исполнении.

Аня взяла листок и прочла нараспев, как учили в школе:

Пророчество любви

Задарю тебя розами огненно-жаркими,

Зачарую стихами до исступленья,

Закружу по аллеям цветущего парка,

Зацелую в подъезде до боли в венах.

Я не дам опомниться тебе до ЗАГСа,

Ты очнешься от вихря уже в роддоме,

И затянет пеленками новый танец

В полубессонном материнском полоне.

Потом, как водится, запью-загуляю,

Влюбляясь в раскованных и красивых,

На рассвете скажешь: "Я тебя прощаю.

Только не бросай нас, ...любимый".

В тот миг ты станешь такой беззащитной,

вероломно обманутой − куда уж дальше!

Я почувствую себя подлым бандитом

И полюблю тебя как никогда раньше.

Неверность мою вернешь сторицей,

Застарелую обиду сжигая изменой.

И моё прощение прольет водицу

На шипящий огонь семейной геенны.

И тогда от нежности вся истаешь,

Упадешь в мои руки влажной глиной...

...Но пока ты о нас ничего не знаешь −

ты сидишь напротив с другим мужчиной.

Наступила тишина, словно весь мир замер в ожидании восторга… Только вместо восхищений раздались слова, полные совершенно иного смысла:

– Стих неплохой, слов нет. А что касается пророчества, – быстрый взгляд девушки в глаза визави, – к нам это не имеет никакого отношения.

– Ты уверена? – иронично спросил Игорь.

– Абсолютно. Наши испытания другого типа, менее банальные и более удивительные. – Аня опустила глаза, чуть наклонилась и прошептала: – Кажется, одно из них сейчас приближается к нам. Если я буду молчать, значит у меня пошла молитва. Настоящая.

Черная тень из затемненного угла приблизилась и материализовалась в стройную красивую девушку в черном платье до пят.

– Ты еще помнишь меня, урус? – скрипучим голосом спросила девушка, присаживаясь на свободный стул.

– Галина? – Игорь поднял бровь. – Что с тобой, девочка?

– Я тебе не девочка. Я – твоя смерть, неверный!

– Фу, как некрасиво! Ну, ладно, хватит мелодрам, расскажи, куда ты подевалась, что с тобой произошло?

– Я вернулась в горы и стала женой борца за свободу.

– Постой, постой, Галя…

– Не Галя я, а Гуля!

– Ладно, пусть Гуля. Позволь, я моей жене Ане, – он показал на Аню, склонившую голову, – расскажу о тебе. Итак, я был в командировке по заданию редакции на Кавказе. Меня прикрепили к боевому расчету спецназа, выдали автомат и надели бронежилет с каской. Не раз нам пришлось отражать атаки боевиков. Однажды мы освобождали захваченный дом, а там среди двухсотых обнаружили девочку, которая обнимала погибшую мать, обе – русские, с крестиками на груди. Вероятно, их захватили в заложники и держали в качестве живого щита. Я взял девочку на руки и унес в бронеавтомобиль. Тело матери в тот же вечер предали земле. Девочка Галя была без сил, сильно обезвожена, она несколько суток ничего не ела, ни пила, только обнимала тело матери и плакала. Я привез девочку домой и хотел удочерить. Но моя жена отказала в удочерении, устроила истерику и заявила, что беременна, поэтому никаких других детей ей не надо. Я отвез Галю в многодетную семью, где ее приняли с любовью.

– Ага, с любовью! – воскликнула Гуля. – Да они на меня вообще внимания не обращали, только своих детей вылизывали. А я была одна.

– Ничего подобного, я же заезжал к вам и не раз. Дети с тобой играли, предлагали самые любимые игрушки. Тебя одевали, кормили, относились к тебе как к остальным детям. И ты была такой веселой, счастливой. Что ты выдумываешь!

– Короче, сбежала я оттуда. Ты не поймешь. Мне там было одиноко. Меня в церковь водили, а мне там плохо было, в обморок падала.

– Ну и куда ты подалась?

– На родину, в горы. Там у меня была настоящая семья. С меня сняли крестик, я приняла ислам. Потом меня назначили невестой воину Аллаха. А ты его убил.

– Когда? Где?

Гуля назвала крошечный поселок, в районе которого на самом деле проходила операция по зачистке банды боевиков. И ему там приходилось отстреливаться от свинцового ливня, который бандиты обрушили на его группу. Конечно, они запросили подкрепление, вызвали вертушки, банду уничтожили.

– А ты-то что там делала? Там же мясорубка была, бандитов всех подчистую…

– Вот-вот, и моего Русланчика вы убили. Я все видела, я с биноклем сидела в укрытии и все видела. И тебя видела. Я молилась Аллаху, чтобы мой Русланчик живым остался.

– Что ж, теперь все понятно. А ты, стало быть, приехала сюда своего спасителя убить? Меня, то есть.

– Ты убийца, а не спаситель. И ты сейчас умрешь! Вы все тут умрете! – Она расстегнула две пуговицы на черной кофте, приоткрыв пояс шахида.

На лице Гули отразилась настолько знакомая улыбка темного дублера − торжествующая, наглая, издевательская. «Ну что же, − подумалось Игорю, − если ты здесь, мрачная образина, это значит, что ты опять получишь апперкот Иисусовой молитвой. Значит, снова проиграешь, снова будешь посрамлен!» Взглянул на Аню − та сосредоточенно молилась. Игорь мысленно прочитал «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его…», трижды − Иисусову молитву и приготовился к реакции Небес.

– Ну конечно, что ожидать от человека, снявшего крест! − медленно произнес Игорь. − Мне тебя очень жаль, девочка. Ты даже не представляешь, что с тобой дальше будет. Пока не поздно одумайся, я тебя вывезу отсюда, и можешь бежать куда хочешь. А здесь ты погибнешь. Навечно.

– Гулечка, – внезапно сквозь слезы пролепетала Аня, – прошу тебя, не надо нас убивать. Я так долго ждала этого дня, с самого детства. И вот наконец мы с Игорем вместе. У нас будет ребеночек. Пожалей нас, пожалуйста. Ты же сама женщина, ты должна понять, что такое любовь. Твоего Рустика не вернуть, а мы только начали жить.

– Не плачь, Аня! – вскрикнула Гуля, сверкая безумными глазами, в которых появился просто скрываемый животный страх. – Слышишь, не надо! Я свои женские слезы уже выплакала. И ты не плачь. Это воля Всевышнего, давай покоримся!

Гуля встала, окаменела лицом и положила правую руку на сердце. Из динамиков лилась приятная песня, между столами бегали девушки в белых передниках с подносами в руках. За окнами спешили прохожие, медленно двигались автомобили. Гуля стояла окаменевшая, бледная, как смерть… и ничего не происходило.

– Ладно, Гуля, успокойся, не будет взрыва, – произнес Игорь. – Твой взрыватель замыкает сигнал сотового телефона, а твой подельник, который его должен подать, уже схвачен. Я нажал на тревожную кнопку своего мобильника, вызвал группу антитеррора, да еще включил глушитель телефонных сигналов. Так что концерт закончен. Нехорошо, девочка, старших не слушать. А теперь поздно – вон, крепкие парни в черных костюмах к тебе направляются. Иди с Богом, Галя. Может, еще успеешь покаяться и спасти душу.

Четверо мужчин в штатском окружили неудавшуюся мстительницу, обхватили тонкие запястья цепкими пальцами и тихо, «без шума и пыли» вывели онемевшую террористку из помещения. Из-за пальмы вышел седой крепыш в синем костюме, пожал руку Игорю: