Впрочем, оказалось, что я зря боюсь за себя – у меня пока что все шло нормально (если б только не эта дрожь!) – я осторожно, бережно раздел свою возлюбленную, и так же медленно вошел в ее жаркую плоть, вот так, тихо, тихонько, совсем тихонько, не делай ей больно, вот так, по миллиметру, я погружался вглубь ее желанного лона – и вот я совсем уж в него проник…

И хотел уже с облегчением вздохнуть, и продолжить акт любви более спокойно и ровно, как бы по проторенной дорожке, – но тут вдруг лежащая подо мной Галя вскрикнула, судорожно вцепилась в мои плечи – и я ощутил, как мой полностью погруженный в нее член оказался стиснут словно стальными щипцами, плотно сжат, сжат до боли, и тиски эти не спешили расслабиться. «Что с тобой, Галочка?» – прошептал я. – «Не знаю», – пролепетала она. – «Ты же делаешь мне больно, детка…» – «Я не знаю! Не знаю! – всхлипнула она. – Я не хотела! Я просто боялась… но я не хотела делать тебе больно!» – «Так отпусти же меня… пожалуйста…» – «Я не могу… это от меня не зависит!» – «Что же нам делать, моя родная?.. Мы с тобой сейчас как сиамские близнецы…» То есть поначалу я даже пытался шутить – чтобы хоть как-то ее расслабить, успокоить, снять, уменьшить это жуткое напряжение ее перепуганного лона, захватившего меня в судорожный мышечный плен. Но проходили минуты, часы, близился рассвет, и чувство юмора меня быстро покинуло, мне было уже не до шуток, мне хотелось как можно скорее вырваться из этой мертвой хватки, из этого капкана, в который поймало меня ее нежное хрупкое тело, оказавшееся таким неожиданно сильным и беспощадным. Вот тогда я впервые испытал жуткий, почти мистический, метафизический страх, атавистический ужас перед таинственной женской силой… страх влюбленного паука, пожираемого влюбленной же паучихой…

Уж не помню точно, как долго мы пробыли в таком скованном, унизительном, смехотворном состоянии – час ли, два, а может, и всю ночь… Помню только, что в те кошмарные минуты мне казалось – этот ужас не кончится никогда, никогда мы не сможем разъединить наши тела, и навеки останемся неразделимыми сиамскими близнецами – лицом к лицу, навсегда, до гроба… Трудно передать словами тогдашнее мое отчаяние! Трудно выразить то тоскливое отвращение, которое я начал испытывать к своей недавно еще желанной, к своей ненаглядной… к своей первой любви…

«Отпусти меня… отпусти меня!.. « – без конца повторял я уже в забытьи, почти без сознания, а она лишь бессильно плакала, плакала, плакала. Но потом она, видимо, от изнеможения впала в обморок, как бы заснула – и тогда ее тело, наконец-то, расслабилось, и смертельный мышечный капкан милостиво отпустил меня на волю. И, что самое унизительное и смешное – в последнюю секунду я, содрогнувшись, выплеснул-таки застоявшееся семя из онемевшего и распухшего члена в расшеперенный зев ее матки…

В тот раз мы, конечно же, никому ничего не стали рассказывать о случившемся. Дождались, когда проснутся на яхте наши спутники, и вместе отправились домой. Но моя первая любовь в ту ночь умерла окончательно и бесповоротно.

Позднее я как-то по пьянке рассказал об этом случае Янычу, тому самому своему приятелю, хозяину яхты. Он долго смеялся. Будучи врачом до мозга костей, Яныч отнесся к этому драматическому эпизоду вполне цинично и тут же подробно разъяснил мне весь механизм случившегося с нами казуса. «Это называется «вагинизм», – сказал Яныч, похохатывая. – В просторечии – «замок»… ударение на втором слоге.» – «Но почему? Почему?!» – «Скорее всего, твоя подружка очень уж волновалась… или шибко тебя боялась…» – «Она любила меня!» – «Значит, слишком сильно любила, – и Яныч пожал плечами. – Или – ты ее мало любил».

ВАГИНИЗМ – рефлекторный болезненный спазм мышц, закрывающих вход во влагалище, что делает невозможным половое сношение. Одновременно происходит приведение и сжатие бедер, рефлекторный изгиб туловища.

В. – функциональное заболевание, поэтому при мануальном обследовании не обнаруживается никаких патологических отклонений. Лечение – психотерапия; хирургическое вмешательство противопоказано.

Тридцать лет прошло – а мне до сих пор иногда снится эта кошмарная ночь на берегу Голубого залива – и рыдания Гали, и мой отчаянный шепот: «Отпусти же меня… отпусти меня!..» А ведь не отпускает. Мертвая хватка первой любви.

Дня через два, сразу после возвращения с турбазы «Голубой залив», я, как и обещал Лизе, отправился на свидание с умирающей Галиной Борисовной, Галочкой, первой моей любовью.

Но я опоздал. Лиза, встретившая меня у подъезда уже знакомого мне элитного дома, кивнула охраннику: «Это ко мне», – и тут же бесстрастным тоном сообщила, что «мама умерла нынче ночью, вы опоздали».

– Но зайти-то можно? – спросил я, почти не удивившись печальной новости (все ведь к тому и шло).

– Даже нужно, – холодно кивнула она. – Ваше присутствие просто необходимо. Идите за мной.

– Лиза, доченька, прими мои искренние… – начал было я произносить ритуальную фразу, но она резко меня перебила:

– А вот этого не надо. Забудьте про «доченьку» и, пожалуйста, обращайтесь ко мне, как и прежде, на «вы»…

– Но разве ты… разве вы не…

– Да! Да! Да! – взорвалась она. – Я ваша дочь, черт бы вас побрал… Но я не собираюсь падать в ваши отцовские объятия и плакать вам в подмышку. И вообще – зря я вас тогда не утопила, когда вы свалились с яхты… были бы решены все проблемы!

– А что, разве есть проблемы? – простодушно поинтересовался я.

– Пожалуйста, помолчите. Идите за мной. С вами будут иметь дело юристы, нотариус… но только не я! Я вообще не хочу с вами разговаривать!

– Как скажете, Лиза, как скажете, – бормотнул я, поспевая за ней к лифту. – Вы здесь хозяйка, ваше слово – закон.

– Он еще издевается… – прошипела моя суровая дочь.

Мы зашли в просторную гостиную. Я огляделся – мертвого тела не было видно. Вокруг толпились незнакомые мне люди в темных костюмах и с печальными лицами.

– А где Галина Борисовна? – спросил я, обращаясь в пространство.

– Она умерла, – сказал невысокий плешивый толстяк, подходя ко мне. – Вы, насколько я понимаю, Вадим Иванович Цветков? Я – нотариус, я уполномочен довести до вашего сведения, что…

– Знаю, что умерла, – перебил я, – но мне бы хотелось ее увидеть, проститься…

– Это не обязательно, – буркнула сбоку, глядя мимо меня, Лиза.

– Да, это вовсе не обязательно, – подтвердил нотариус. – Вы же не очень спешили увидеть ее при жизни… чего уж теперь? Лучше сосредоточьтесь, Вадим Иванович, и внимательно выслушайте то, что я вам сейчас скажу…

– Ой, не пугайте, – попробовал я улыбнуться.

– И постарайтесь, пожалуйста, быть серьезным, – нахмурился он. – А то, я знаю, вы большой шутник…

– Откуда вы это знаете? Я вас впервые вижу!

– Моя профессия – знать про своих клиентов все! – сухо отчеканил нотариус. – И не перебивайте, пожалуйста. Я понимаю, вы нервничаете, а сейчас вам предстоит услышать такое, от чего ваши нервы могут вообще…

– Ближе к делу! Вы же не психиатр…

– О»кей. – Нотариус раскрыл черную с золотым ободком папочку, вынул оттуда некий документ – большой исписанный лист бумаги, заверенный несколькими печатями, откашлялся. – Итак, довожу до вашего сведения, Вадим Иваныч, что Галина Борисовна Звонарева, будучи в здравом уме и ясной памяти, незадолго до смерти составила завещание… вот, можете убедиться – текст написан ею, как и положено, от руки, подписан ею же, Галиной Борисовной, и удостоверен нотариусом, то есть мною… Сейчас я читать весь текст не буду, скажу лишь о том, что касается лично вас – так вот, согласно этому завещанию, вам, Вадим Иванович, достается ровно треть акций ОАО «Ал-Саян» – компании, которой руководила Галина Борисовна Звонарева. Фактически это означает, что вы становитесь владельцем одного из трех ликеро-водочных заводов компании. Половина акций плюс еще одна акция – то есть контрольный пакет – переходит к ее дочери – Елизавете Вадимовне Звонаревой. Ну а остальные акции – это примерно семнадцать процентов – как и прежде, остаются на руках рядовых акционеров. Такова воля покойной. Вам все ясно?