Он тобой одержим, Соби. Ты знал, да? Наверняка. И всё равно… отдал ему ушки. «Боец ведь должен любить Жертву?»

Я невесомо опускаю ладонь тебе на голову, дотрагиваюсь до тёплой серьги. Разницу ты ощутил, когда мы встретились. Кажется, я лишь сегодня сложил факты окончательно. «Наша связь как подлинный зов. Без боли». «Боль на уровне нервных окончаний, к этому привыкаешь. С тобой мне сначала стало страшно»…

Соби, какого чёрта, а если б он тогда не исчез, ты что, продолжал бы ему подчиняться?!

Хотя ты его не выбрал. Желать близости – ещё не доверие. Наверное, это была граница твоего терпения. Ты её не переступил.

Что он с тобой делал… Не хочу знать, никогда не спрошу, твоего упоминания о наказаниях мне бы на жизнь вперёд достало. Но когда Сэймэй сказал о пальцах, меня просто бешенство обуяло. Лучшая Жертва, чтоб его.

Я когда-то удивился, что Возлюбленный не желал, чтоб ты его понимал: ведь когда себя объяснять не надо, это здорово. Ты стоял у окна и курил. Прищурился, глянул задумчиво и отозвался: для тебя да. Для него нет.

Вижу.

Когда мы вечером собрались наконец встать с кровати, я предложил тянуть жребий, кому греть ужин. Заметил, что кое-кто весь день проработал голодным, и признался, что тарелку в микроволновку поставить не сумею. Ты рассмеялся, дёрнул меня за разлохмаченный хвост и пообещал, что накормишь. Ушёл на кухню, но мне бабочки мало было, я за тобой поплёлся. Плюхнулся на табурет и следил, как ты стол сервируешь. Вертел в руках новые палочки – ты нашёл мне, как я и заказывал, парные к своим, тёмно-синие с серебристыми навершиями – и пропустил момент, когда ты вдруг схватил меня за запястье:

- Рицка, что это?

Я попытался отнять ладонь, но бороться настроения не было, и ты удержал. Провёл кончиками пальцев по ссаженным костяшкам, прикусил губу. Я только плечами пожал:

- Неважно.

- Рицка, – ты придвинул ногой другой табурет и сел, не выпуская мои пальцы. И уставился с таким неподдельным изумлением, что мне стало одновременно смешно и грустно.

- Зубы у него целы. Разве что шатаются немного.

У тебя расширились глаза:

- Ты избил Сэймэя?!

Словно я что-то невообразимое совершил. Я дёрнулся снова, а ты меня ещё раз удержал:

- За что?

Я оценил, не прикидываешься ли. Счёл, что нет, и с тяжким вздохом пояснил:

- За тебя. Подробности нужны или уже есть будем?

Изумления у тебя в лице прибавилось:

- Но… – Ты нахмурился, помолчал и честно признался: – Не могу себе этого представить.

Я отвернулся:

- И не надо.

Ты ещё посидел, потом поднес мой горящий кулак к губам и сказал почти беззвучно:

- Спасибо.

Лучше б тебе плохого не снилось, чем благодарить.

Я считал, что ненавидеть сильнее, чем до сегодняшнего дня, нельзя. А оказывается, вполне можно. И это рассудочное чувство, оно не застилает разум. Потому я и смог совладать с собой: мне необходимо было дослушать его бред. Узнать наконец причину, чтоб разобраться с последствиями.

Не касаться без разрешения, брать силу только поцелуями…

Соби, я всё ещё ошибаюсь… Ляпаю, не подумав… Но насчёт вашего взаимодействия прав был, что не выспрашивал.

От возникающей перед мысленным взором картинки я из всех сил зажмуриваюсь: надо отрешиться, иначе открою канал немедленно. Я его сегодня открывал уже, и энергия может в любой момент понадобиться. За ночь восстановлюсь, но это если удержусь.

Если Сэймэй рассчитывал меня смутить, то не преуспел. Даже если прямо сейчас вызовет, не испугает. Хотя едва ли он рискнёт: я его, по-моему, больнее задел.

Ты ворочаешься, поворачиваясь на живот, и утыкаешься носом мне в плечо. Я считаю удары твоего сердца. Ритм ровный.

А я боялся сперва, что тебе моей силы в обрез хватает. Да тебе ещё и много казалось, наверное – после стольких лет на подачках. Наяву ты себя контролировал и отшатывался, а во сне… Мы всегда так спим. Я уже здесь, в Париже, сообщил, что это началось почти сразу после моего переезда. Ты только за голову схватился: почему я не сказал? Я глянул на тебя, покрутил у виска и спросил: а зачем? Или тебе результат не нравится? Ты улыбнулся и отмолчался. Сопоставил, конечно, почему держать дистанцию всё трудней становилось.

Ты в камень застывал, стоило дотронуться, делал всё для меня и останавливал попытки ответить. И казался таким довольным, словно… Я не знал, что думать. А ты, получается, упорно переступал приказ не дотрагиваться вне боя. Но ведь руку ты мне протягивал с первой встречи. И не отнимал, когда я за тебя брался, хотя пальцы дрожали. Что – тоже через блок?.. Тебе сколько времени больно было, вообще?!

Кадры прошлого вспыхивают перед глазами, как стробоскопные вспышки.

Не касаться себя при Жертве. Ох, Соби… Я почти сразу понял, что тут не без Сэймэя, но что всё настолько плохо обстояло… А я тебе уйти не позволял. И не позволю.

Я обнимаю тебя крепче.

Знаешь, я до сих пор помню, просто не озвучиваю…

Лето, мне тринадцать, мы только что оттрепали очередную Лунную парочку. Бой был так себе, зато мне удалось открыть канал – и поделиться. Ты поединок в две минуты закончил, противники смылись сами, а ты повернулся ко мне и руки раскрыл. Я подошёл, будто твоим взглядом притянутый, и мы целоваться начали, безудержно, прямо в Системе. Потом ты прижал меня к себе, на секунду оторвался, отменил загрузку и перенёс нас домой. И опять ко мне наклонился. От того, как у тебя голос срывался, хотелось вжаться всем телом, чтоб между нами воздуха не оставалось.

- Ты мне нужен… нужен, Рицка…

Я поймал тебя за прядь волос, перехватился, сжал плечи. У тебя глаза были яркие, почти синие.

- Ты мне тоже.

На кровать мы сели медленно, неотрывно глядя друг на друга. Одновременно стянули друг с друга водолазки – совпало, что оделись с утра одинаково, оба в бумажные свитера и джинсы… Я облизал губы и сказал:

- Вместе. – И добавил, чтоб ты понял, что не приказываю: – Пожалуйста.

Ты опустил голову, помедлил – и выдохнул:

- Ладно.

Окна были жёлтыми от закатного солнца, в дверь терпеливо долбился Кио, то есть мы потом узнали, что это он приходил… Я тебе в глаза смотрел, и джинсы мы друг с друга стаскивали на ощупь. Мне страшно было… тебе страшнее.

Ты глубоко вздыхаешь и просыпаешься.

Я сплю. Тебе почудилось.

- Рицка, – зовёшь ты чуть хрипло. Я не отвечаю. Ты ждёшь, потом поднимаешься на локте и заглядываешь мне в лицо. – Рицка, – повторяешь нерешительно, усомнившись, что я бодрствую.

Я открываю глаза, встречаясь с твоим взглядом:

- Я не хотел. Ночь ещё.

Ты слегка улыбаешься:

- Я не в обиде.

- Нормальные люди спят. – Я тебе не скажу, отчего проснулся.

Вместо ответа ты дотягиваешься до тумбы и что-то делаешь. Потом склоняешься надо мной, тянешься к губам. А…

Приоткрываю рот, как для поцелуя, и ты поишь меня прохладной водой. На три глотка хватает.

- Спасибо.

- А теперь спать, – ты дожидаешься, пока я сползу пониже, поправляешь сбившееся одеяло. Я пару раз ёрзаю, устраиваясь у тебя на руке:

- Ты точно заснёшь?

- Сразу же, – обещаешь ты, обнимая меня. – Но ты первый.

Ни о чём не спрашиваешь. Хорошо.

Я засыпаю, ощущая затылком твоё ровное дыхание.

9.

Когда после завтрака я домываю посуду, ты касаешься ладонью моего локтя:

- Рицка, я в комнату.

- Ага, – я беру кастрюлю, в которой варился рис. – Я скоро.

Намыливаю стенки, споласкиваю, проверяя, не осталось ли мутных потёков. Стальные кастрюльные бока бликуют на солнце. Не люблю металлический блеск.

Закрываю кран, стряхиваю с рук воду – вытирать не хочется – и иду за тобой. Ты устанавливаешь на мольберт новый подрамник с заранее прикреплённым листом. Он большой, края свешиваются по обе стороны планшетки. Если ты планируешь рисунок на всей поверхности, несколько раз сдвигать придётся.