- М? – откликаешься ты на мой вопросительный взгляд.

- Ничего… – я с сомнением тру угол листа подушечками пальцев.

Ты смеёшься:

- Рицка, бумага чёрная. Изначально.

- А-а, – тяну я, не пытаясь сделать вид, что понял. Ты проходишь к шкафу, достаёшь из антресоли тюбики и баночки с краской. Не акварельной. Масло, что ли? Или акрил? Зачем?

Ты раскладываешь вынутое на журнальном столике, развернув на столешнице вчерашнюю газету, придвигаешь ближе стакан с кисточками.

- Рицка, – произносишь, замечая мою растерянность, – я же сказал, что купил необходимое для рисунка, который тебе нужен.

Я оглядываю краски заново. Все оттенки голубого и синего, серебро… И чёрная бумага. Я успел забыть.

Прикидываю, как стоит мольберт, и спрашиваю:

- Ты его уже установил или двигать собираешься?

Ты прикидываешь освещение:

- Пожалуй, нужно учесть перемещение солнца. Полметра к окну и влево будет идеально.

- Отлично.

Теперь удивляешься ты:

- Почему?

Я выгребаю из кресла уличные вещи. Отношу на вешалку наши джинсы, убираю в шкаф толстовку и джемпер… О, а вот и «Риторика» нашлась.

Залезаю в кресло с ногами, раскрываю книгу и оцениваю, насколько тебя мольберт скрывает. Не ошибся.

- Тебя вижу, а лист нет, – объясняю, а ты улыбаешься. – Соби…

- Да? – ты очиняешь светлый карандаш. Как собираешься делать набросок на чёрном, не знаю, но у тебя, видимо, всё продумано.

- Спасибо.

- Не за что, Рицка, – ты тщательно затачиваешь грифель.

- Я не сдам, – признаю поражение спустя полчаса. – Никогда.

Ты отрицательно качаешь головой, не отрываясь от работы:

- Сдашь.

- Не-а. Это бессмысленно учить. И предмет дурацкий. – Я захлопываю учебник, откладываю на край стола. Ты как раз в очередной раз берёшь с него точилку.

- У тебя просто нет настроения, – возражаешь непререкаемым тоном. – Рицка, у тебя замечательная речь, откуда такая неуверенность?

- Да между общением по существу и вот этой болтовнёй – пропасть! – я тыкаю в обложку пальцем. – На одних выражениях свихнуться можно!

Ты молчишь больше минуты, намечая на листе какую-то схему, а затем говоришь так внезапно, что я даже вздрагиваю:

- Помнишь формальную логику? У тебя был факультатив в школе.

- Н-ну, – правда, воспоминаний осталась всего парочка, и с задачами они связаны мало. – И что?

- Тебя отвлекали детали, которые вводились в примеры, – ты быстрыми штрихами набрасываешь первые полураскрытые крылья. Я смотрю на тебя – и вдруг понимаю, что угадываю рисуемое по движениям твоего запястья. От неожиданности даже ответить забываю.

- Тебе мешали корабли, люди и деревья, – перечисляешь ты спокойно. – Когда ты от них абстрагировался, дело пошло на лад.

- Ты к чему клонишь? – я неотрывно слежу за твоими пальцами и добавляю машинально: – Усики не забудь.

Ты даже фыркаешь – и останавливаешься:

- Не забуду. Мои действия так предсказуемы?

- Нет, – я и сам теряюсь от неожиданности. – Сам не пойму, как это получилось.

Ты вновь склоняешься к мольберту:

- Ты почти всегда наблюдаешь, как я рисую. И тебе не надоедает. – Судя по тону, ты обрадовался.

- С чего бы… Так почему ты о логике вспомнил?

- Возможно, юридические обороты речи заслоняют для тебя суть вопроса, – ты делаешь шаг назад, придирчиво разглядывая то, что получается. – В логике отвлекала детализация, а здесь…

- Обобщения и безликость, – я подпираю кулаком подбородок. – Кому уж спрашивать о предсказуемости.

Ты сосредоточенно щуришься, намечая новый силуэт. Так… теперь крылья распахнуты, почти выгнуты внутрь, так что спинка должна выступать полукругом.

- Просто мы давно знаем друг друга.

- Ладно, в следующий раз буду читать по-другому, – обещаю, отодвигая учебник подальше.

Давно друг друга знаем… Особенно после недавнего разговора с Возлюбленным хорошо звучит.

- Слушай, почему они не вызывают? – я тереблю зубами нижнюю губу. – В пятницу тишина, сегодня тоже…

- Вероятно, составляют план действий, – ты пожимаешь плечами. – Или ограничены какими-то внешними факторами.

Как ты спокоен.

Упираюсь в тебя взглядом, чтоб почувствовал:

- Не боишься.

Ты откликаешься сразу, не раздумывая:

- Нет.

Мне нравится твоя реакция. Я чуть-чуть улыбаюсь.

- Что, Рицка?

Ничего. Правда, ничего.

И на тренировках от меня постепенно польза появляется.

- Он сказал, надо было отправить меня в Гору, – заговариваю несколько минут спустя. У тебя вздрагивают ноздри. Я смотрю мимо тебя, на противоположную стену, но не видеть не могу. – И проверить, на сколько бы меня хватило. С вашими сэнсеями, правилами и… вообще.

Ты откладываешь карандаш, подходишь и присаживаешься на корточки у кресла. Кладёшь ладони мне на колени, заглядываешь в лицо:

- Что ты ему ответил?

Я бездумно нахожу твоё правое запястье:

- Не помню. Честно.

У меня из нашего разговора только окончание в памяти дословно осталось.

Ты накрываешь мою руку своей:

- Рицка, я учился в Горе. Поверь, я знаю, о чём говорю: тебе не понравилось бы.

- Сам догадываюсь, – я мрачно хмыкаю. – Если уж даже ты туда не вернулся…

Ты медленно наклоняешь, потом вновь поднимаешь голову. Это даже не кивок.

- Хорошо, что ты ко мне пришёл, – озвучиваю мысль последних недель. – И не только из-за… нас.

Жду, что ты не поймёшь, для тебя важнее нашей связи нет ничего, но ты вдруг подтверждаешь:

- Я с детства мечтал стать художником, хотя сэнсей не одобрял мой выбор. И мне действительно не хотелось… – Ты тяжело умолкаешь, и я торопливо закрываю тебе свободной ладонью рот:

- Ясно.

Ты благодарно прикрываешь глаза, снова открываешь – и отстраняешься, договаривая:

- Есть установки на уровне рефлексов. Но теперь я могу подчиниться тебе, Рицка. Твоя воля важнее.

Не выдерживаю, выдёргиваю у тебя запястье и с силой тру руками лицо. Надо было секундой раньше, пока ты не заметил… Ты обнимаешь меня за талию и притягиваешь к себе, ничего больше не добавляя.

Я вздыхаю, опуская голову тебе на плечо, и меняю тему. Правда, на смежную, но она мне после диалога с Возлюбленным снова покоя не даёт.

- Соби, ты точно всё перечислил, что обо мне слышал? В смысле, до знакомства?

Ты неторопливо гладишь меня по спине:

- Да. Ты сомневаешься?

- Не-а, – я выпрямляюсь и, не удержавшись, целую тебя в лоб. – Иди уже рисовать! Но всё равно не понимаю.

- Чего? – ты встаёшь и на мгновение опускаешь руку мне на макушку. Я тянусь к твоей ладони. У тебя чуть вздрагивают пальцы – и учащается дыхание.

- Рицка…

- За «спасибо» ответишь, – предупреждаю заранее.

Ты благоразумно решаешь промолчать. Твоего лица я сейчас не вижу, вот и хорошо.

Возвращайся к мольберту.

Чтоб говорить о Горе, тебе нужно чувствовать моё присутствие. Чудесное учебное заведение. Не знаю, как в Торнадо обстоит, но в Семи Лунах нормальных людей раз-два и обчёлся. Ай с Мидори и ещё несколько пар, которых я по Именам не помню – они сражались по правилам, не пытаясь нас убить. Учитывая, что мы не добивали проигравших, сэнсеи своими учащимися не рисковали. А нас объявили вне закона. Школа, тоже мне!

К слову о законе: придумать бы, что с Возлюбленными делать. Их даже в Гору не сошлёшь, они к ней не относятся… и неизвестно, наказали бы их или нет за попытку убийства. За Ритцу же расплаты не последовало.

Когда ты в две тысячи шестом объяснял, что у паранормов нет как таковой пенитенциарной системы, я долго не верил. Нет тюрем, колоний, ничего подобного. Помню, я тебя спросил: а как же поступают с преступниками? Ты ответил, явно сомневаясь в моей реакции, что всё зависит от тяжести проступка. О конечной каре я предпочел не спрашивать, а промежуточных ты не знал.