- Руки мыть, – голос сипнет, то ли от волнения, то ли от долгого молчания. Ты без вопросов направляешься в ванную, а я отношу сумку. Ставлю у ножки кровати, заранее расстёгиваю.

- Куда теперь? – осведомляешься ты, когда я тоже вытираю полотенцем запястья.

Я сглатываю, не поднимая взгляда от пола:

- Пойдём.

Невольно подбираюсь на входе в комнату, как перед прыжком в воду – и решительно иду к кровати. Ты следуешь за мной, молча садишься в изножье и терпеливо ждёшь, пока я заговорю. Не торопишь, не задаёшь вопросов, просто замираешь в неподвижности.

Я справлюсь. Ты же смог когда-то. Правда, мы тогда друг друга не знали почти, тебе от этого легче или сложнее было? Мельком взглядываю на тебя – и никак не могу начать.

Ещё нерешительности не хватало!

- Соби, – говорю я наконец, понятия не имея, как продолжить. Ты вслушиваешься в каждый звук, выберу не то слово, и чёрт знает, что будет. – Мне тут мысль пришла.

Ты раз за разом накручиваешь на ладонь прядь волос:

- Какая?

Я велю себе повернуться и встретиться с тобой глазами. Не знаю, что у меня в лице, только ты даже выпрямляешься. Соединяешь кончики пальцев, опускаешь руки на колени.

Мы так бои обсуждали, наши промахи и находки. Бои…

- Соби, – я тоже переплетаю пальцы, кисти мелко колет изнутри, от напряжения, наверное. – Ты помнишь, как снял мои ушки?

Ты вздрагиваешь. Незаметно – но весь, и я вздрагиваю тоже, как от боли. И щёки загораются, будто крапивой по лицу хлестнули.

- Обстоятельства и каждую минуту, – откликаешься ты негромко.

Словно ты мог иначе ответить.

- Угу, – я вцепляюсь в покрывало, сминаю в горсти так, что ты хмуришься. – А я помню… помню… разговор в ресторане.

Ты поднимаешь руку, точно желая дотронуться до серьги, но останавливаешься на середине движения.

- Я сказал правду. Тебя что-то заставило усомниться?

Я поспешно трясу головой. Ты встревоженно хмуришься:

- Боюсь, я не вполне понимаю…

- Я и сам не особо, – признаюсь я искренне. – Но, в общем, Соби… – Наклоняюсь с кровати, шарю в сумке и достаю небольшой бумажный пакет. Протягиваю его тебе: – Открой.

Ты принимаешь шуршащий сверток, сжав губы в линию, и послушно разрываешь упаковку по краю. Отрываешь узкую полоску бумаги, раскрываешь обёртку, чтоб заглянуть внутрь – и перестаёшь дышать.

Я не прерываю паузу.

Ты вскидываешь глаза и так смотришь…

Я нервно смеюсь:

- Это становится традицией, правда? Только теперь твоя очередь.

У тебя совершенно потрясённый взгляд. Я меньшего ожидал.

- Справишься? – Я очень стараюсь улыбнуться, чтоб сбить напряжение. Не получается.

Я в двенадцать сумел. Ты в меня верил.

- Рицка, – ты прижимаешь к пакету ладонь. – Для чего?

Я перевожу застывшими плечами:

- Ну, точно не для укрепления связи. Версии есть?

Ты медленно качаешь головой:

- Нет.

Не могу, когда ты так… Может, стоило раньше? Да мне и в голову не приходило. Пока ты мне в ресторане не объяснил, что для тебя серьги значили… И ещё я сопоставил, что для тебя события того вечера тоже навсегда в одно сплавились. Пора разделить.

Я забираюсь на кровать с ногами, упираюсь коленями тебе в бедро. Беру твою руку, подношу к своему уху. Ты автоматически гладишь краешек – пальцы прохладные, жёсткие – и упорно молчишь.

Я вздыхаю и высвобождаюсь:

- Ладно, осмысли, подойду позже.

Рывком отодвигаюсь, и ты немедленно ловишь меня за плечо. Почти больно, но я не вырываюсь:

- Тогда говори.

Ты смотришь на меня в упор, ничего не вижу, кроме твоего взгляда. Глаза глубокие, светлые, выражение по-прежнему поражённое:

- Я не знаю, что сказать.

- Тогда сделай, – советую я, чувствуя, что горит уже и лоб. Почему я себе всё легче представлял?

- Объясни мне, – настойчиво просишь ты вполголоса. – Для чего?

Нет, я не стану стричься. Чёлкой очень удобно занавешиваться.

- Просто хочу.

Я не готов сейчас обсуждать. Зачем тебе всё усложнить понадобилось?

- Рицка, – ты аккуратно поддеваешь ладонью мой подбородок, – это не объяснение.

- А ты мне много объяснял?!

Твоё прикосновение исчезает. А затем ты вынимаешь пирсер из пакета и деловито вскрываешь пластиковую упаковку. Молча.

Я задерживаю твоё запястье:

- Соби.

- Ты прав, – соглашаешься ты ровно. – Я действительно оставил тебя в неведении. Будет справедливо, если…

- Да при чём тут справедливость! – я резко выпрямляюсь и ловлю тебя за прядь у виска, чтоб не отвернулся: – Я тебе уши прокалывал, потому что ты хотел стать моим. Что, не так?

Ты смаргиваешь, не пытаясь высвободиться, и слегка хмуришься:

- Именно так. Но что из этого следует?

- Логик! – обзываю я нецензурным тоном. – Проведи аналогию!

Ты откладываешь пирсер в сторону – и раньше, чем я понимаю, чем это грозит, сгребаешь меня и затаскиваешь к себе на колени. Трёшься носом об мой висок:

- Но Рицка… Я её проводил. Твои ушки…

Я фыркаю:

- Были, невзирая на твоё сопротивление, утилизированы. Вместе с хвостом.

Ты, кажется, улыбаешься:

- Да, я помню.

Я сползаю с тебя – сидеть неудобно – и привычно устраиваюсь верхом:

- Эти не отпадут. Будешь трогать, сколько захочешь.

Ты неотрывно вглядываешься в меня, не отвечая. Что, ещё что-то говорить?! У меня слова кончились!

Ты вдруг прижимаешь меня к себе, гася возмущение – и решительно ссаживаешь на кровать:

- Подожди полминуты, я возьму антисептик.

- У меня всё быстро заживает, – говорю тебе в спину, пока ты ищешь в шкафу аптечку. – Тебе мы вообще…

- Моя регенерация быстрее, – ты возвращаешься с тёмным пузырьком и стерильной салфеткой. – Рисковать тобой я не стану.

Ты льёшь на марлю перекись. Сколько раз ты меня лечил? Дезинфицировал ссадины, заклеивал порезы, бинтовал ушибы… Только лицо у тебя при этом было другое.

Мочки делаются влажными и холодными. Ты вставляешь в пирсер пуссет, подумав, протираешь салфеткой подушечки пальцев – и прощупываешь место прокола.

- Это очень быстро и совсем не больно, – обещаешь негромко. Я вслушиваюсь в твои шероховатые интонации и невольно задерживаю дыхание:

- Ладно.

Ты не я – у тебя не дрожат руки. Примериваешься, сосредоточенно щуришься – и ухо пробивает горячий щелчок.

И правда, я ожидал, иначе будет. Киваю в ответ на твой взгляд:

- Давай левое.

Ты ставишь в пирсер вторую стерильную сережку. Продавщица в магазине еле нашла мне пару без камешков.

От того, как ты мочку проминаешь, по голове расходятся мурашки. Ты щёлкаешь второй раз, сразу откладываешь машинку и берёшь меня за руки. Я всматриваюсь в твоё лицо:

- Соби?

Мне очень надо знать, что ты думаешь. Прямо сейчас.

- Какие ты хочешь серьги? – спрашиваешь тихо и очень ласково, и меня наконец отпускает. Ты… рад, да? Значит, я не ошибся. И не зря тебя с занятий сдёрнул.

- У нас где-то должны лежать твои первые, – я тяну тебя к себе.

- Я найду, – соглашаешься ты.

Я продолжаю тебя тащить. Ты улыбаешься, моей настойчивости, наверное:

- Один момент.

Собираешь пустые упаковки, складываешь в пакет, бросаешь туда же квадрат салфетки. Берёшь пирсер и перекись, отставляешь всё на тумбу и возвращаешься. Садишься рядом.

Нет, ты не понял.

Или понял, потому что обнимаешь меня, укладывая головой к себе на плечо, и целуешь – жадно, безостановочно, я бы по тебе даже теперь не предположил…

- Рицка, – вздыхаешь, когда у нас кончается воздух.

Мы падаем навзничь, ты подминаешь меня, целуя в лоб, в зажмуренные веки, в щёки – и в уши, едва касаясь, так наши бабочки садятся. Вновь находишь губы, пуговица за пуговицей расстёгиваешь мою рубашку… Хорошо, что на тебе водолазка, под неё проще подлезть…

- Соби!