Ты смотришь на меня сонными глазами:

- И надежды нет?

- Ни малейшей, – я глажу тебя по голове, от середины лба к затылку. Ты подстраиваешься под мою ладонь:

- Как ты?

- Это был мой вопрос, – дотрагиваюсь до твоей нижней губы, и ты немедленно ловишь палец зубами. – Ай… Отдай! Нормально я.

Ты прикусываешь мой ноготь и выпускаешь палец, лизнув подушечку:

- Я тоже. Встаём?

А меня, между прочим, как раз посетила идея, что можно ещё полежать. Как тебе удаётся постоянно инициативу перехватывать? Собираюсь вознегодовать – и передумываю: слишком у тебя улыбка хитрая.

- И нечего мысли читать, – я пихаю тебя в грудь, делаю над собой усилие и сажусь. – В самом деле просыпаться пора.

Ты приподнимаешься, опираясь на локти:

- Интересно, сколько времени.

- Сам не против узнать, – я зеваю. – По-моему, много. Ты куда вчера часы выложил?

- На журнальный столик, – ты откидываешь плед, встаёшь и от души потягиваешься. – Удачно, что сегодня у меня только двое, и первый урок в пять.

Я изумлённо моргаю тебе в спину, пока ты ищешь часы:

- А если бы кто-то с утра был?.. Ты проспал бы?

- Не был же, – ты невозмутимо пожимаешь плечами. – Я помню своё расписание.

Завидую. Я вот даже какой день недели с уверенностью не скажу. Вроде бы пятница. Пятница?..

- Зато я своё не помню, – я сползаю с кровати. – У меня был зачёт по латыни. Ладно, перезапишусь. И не вздыхай, - предупреждаю заранее, – я бы всё равно не пошёл. Не сегодня.

Ты раздёрнул шторы – и отворачиваешься от окна, опуская голову:

- Каждая встреча с Возлюбленными сказывается на твоей успеваемости. Мне это совершенно не нравится.

Я хмыкаю, ища в шкафу свежую футболку:

- Само существование Возлюбленных… точнее, Возлюбленного… не даёт тебе делать нормальную карьеру. Меня это вообще до белого каления доводит!

Ты не отвечаешь. Оглядываюсь, чтоб тебя видеть – стоишь неподвижно, обхватив ладонью подбородок, и явно изобретаешь очередное возражение.

Я подхожу к тебе, останавливаюсь напротив:

- Кстати, «Небо» когда закончишь?

- Постараюсь к середине недели, – отзываешься ты чуть виновато. – Я рассчитывал, что в эти выходные удастся поработать, в будни мне не хватает времени…

- Не оправдывайся, а? – я отвожу глаза, смотрю мимо тебя в окно. – Просто спросил. Вчера у меня… твоя ассоциация возникла.

- Какая? – ты несколько недоумённо косишься на придвинутый к стене мольберт.

- С Системой, – я будто заново вижу чёрно-синие переливы боевого поля. – Безлунное небо, только без бабочек.

Ты коротко вздыхаешь:

- Прости, я не хотел тебя огорчить. Теперь тебе не понравится рисунок?

- Размечтался, – обнадёживаю я привычно. – Понравится. Я его жду, имей в виду.

Я вчера впервые гордость почувствовал, что у нас Система есть. Раньше как неизбежность расценивал, что мы от большинства отличаемся, а после трёхлетнего перерыва рад оказался ощутить эту несхожесть. Сам не ожидал.

Ты, наверное, угадываешь ход моих мыслей: скользишь ладонью по плечу, сжимаешь мой локоть. Я киваю, соглашаясь – и ты активируешь связь.

- Рицка, а помнишь, как ты считал, что наших бабочек нельзя взять в руки?

Я подставляю свободное запястье. Стеклянно-ломкие ультрамариновые крылья, изогнутые усики… Сразу две бабочки садятся мне на пальцы, перебирают неощутимыми лапками.

- Естественно, – голос невольно падает. – А ты удивился.

…Удивился и сказал: «Если хочешь, можно».

Третья бабочка опускается на моё запястье, медленно разводит резные крылья. Те синие, эта ярко-голубая. Есть ещё с чёрной обводкой по краю силуэта, с изумрудной изнанкой крыльев, есть бархатисто-матовые и глянцево-гладкие… Ты не знаешь, почему они получаются такими разными. В детстве видел в энциклопедии, дома ещё, названия выветрились из памяти, а фотографии остались.

Бабочки, которых ты ненавидел, когда мы встретились.

- Рицка, – напоминаешь ты, – если мы хотим заняться делами, нужно завтракать.

- Угу, – отзываюсь я сосредоточенно.

Думаешь, не слышу, как ты дышишь? Какая разница, беззвучно или нет.

Вот ещё до этой голубой дотронусь и пойду умываться.

Размыкаю Имя – бабочки и без активации ещё несколько минут будут видимы – и провожу мизинцем по слабо светящемуся крылу. Ты стоишь против света, но я чувствую твой взгляд.

- Нисею бы скорпионы подошли, – замечаю, когда мы устраиваемся за столом. В свежести тофу ты усомнился, а я решил, что ничего с ним за пару дней не случилось. Лапша, немного сыра и остатки бенто от вчерашнего завтрака. Идти нам сегодня в магазин, всё подъели.

- Не думаю, – ты отпиваешь чай, обняв ладонями горячую кружку. – Слишком агрессивные существа.

- А он что, безобидный? – хмыкаю я, наматывая на палочки удон. Были у нас однажды противники с таким Именем.

Ты качаешь головой:

- Агрессия – проигрышная стратегия. Она толкает к необдуманным поступкам и как следствие к промахам. Визуализировать гнев означает поставить самому себе ловушку. Акаме не так глуп.

- Почему? – я даже жевать перестаю. – В смысле, почему ловушку?

- Легко переоценить собственный уровень, – ты терпеливо разрезаешь «камамбер». Он липнет к ножу и тут же склеивается обратно, но ты упрямее. – Счесть себя более подготовленным, чем на самом деле, и пропустить удар… Рицка, бери.

Я принимаю от тебя мягкий ломтик в белой плесени, а ты заканчиваешь, глядя в стол:

- Сэнсей стремился отучить меня от внешних проявлений связи с Жертвой, настаивая, что они ослабляют меня. Я отказался.

Представляю, во что тебе обошёлся этот отказ.

- А ему не приходило в голову, что эти «проявления» можно себе на пользу повернуть?

Ты вскидываешь глаза:

- Поясни свою мысль.

- Да что тут пояснять, – я отнимаю у тебя нож, откладываю в сторону, – из-за бабочек тебя ведь наверняка недооценивали! Не шершни, не стрекозы, не слепни какие-нибудь… Значит, ты не опасен!

Ты медленно улыбаешься:

- Именно это я доказал Ритцу-сэнсею. Он в конечном итоге согласился с моей аргументацией. К сожалению, через несколько лет все мои однокашники выучили, что это впечатление обманчиво. Зато позже, когда я ушёл из Горы, наши… гости уже не знали, чего от меня ожидать. Особенно при тебе.

Да, про «смену Жертвы» нам как раз вчера любезно напомнили. Возлюбленные с твоим сэнсеем в этом вопросе поладили бы.

Я утыкаюсь в тарелку.

Ты с некоторым удивлением наклоняешь голову:

- Рицка?

Я глубоко вздыхаю:

- Ничего. – Жевать под твоим наблюдением невозможно. Приходится озвучить: – Вспомнил, как Ритцу нам силовую кому пророчил. После «Мохавы».

- Мм, – ты с отсутствующим видом дотрагиваешься до моей руки. – Я не забыл тот разговор.

- Ещё бы, – я отодвигаюсь, – такое забудешь. Ешь уже.

Ритцу тоже утратил понимание, чего от нас ждать. Но подсылать не переставали: давали чуть-чуть прийти в себя и дёргали заново. Ошибаешься, Соби, не Возлюбленные по моей успеваемости били, а сэнсеи… в первую очередь твой. Сколько раз ты Шинономе-сан объяснял, отчего я снова с занятий смылся! Меня от одной мысли, что тебе её опять видеть надо, колотить начинало, но другого способа не было. Она тебя на родительские дни не вызывала, чтоб не сталкиваться лишний раз, ты её тоже выносил с трудом – и не спрашивая моего мнения отправлялся в школу, как только возникал вопрос, почему я вновь сбежал прямо посреди урока.

Я боялся жутко, вдруг сочтут, что из-за того, что я у тебя живу, и запретят… Ты успокаивал и обещал, что не допустишь. И Кацуко-сан была на моей стороне, обнадёживала, что к маме вернуться не принудят. Она, правда, о половине моих прогулов и неудов не подозревала, а когда я без ушек пришёл, как девчонка извертелась, пытаясь вывести разговор на щекотливую тему. Я уклонился и через месяц убедил её, что больше в консультациях не нуждаюсь. Вычли статью расходов из бюджета, а через год пришлось обращаться снова, уже вместе – просить помощи в оформлении бумаг. Наверное, она тогда всё про меня и тебя поняла, но не выпытывала: хватало забот с подтверждением, что я совершенно здоров, адаптирован к жизни в обществе и социализирован. «Последнее небесспорно, Рицка-кун, но я оставляю решение вопроса в ведении твоего опекуна». Мы покосились друг на друга, у тебя лицо было взрослое-взрослое: «Да, сэнсей, я буду следить, чтобы Рицка общался со сверстниками».