- Добрый день, мадам.

- Добрый день, – повторяешь ты слово в слово со мной, и она скупо улыбается:

- Жертва и Боец. Жертва, надо полагать, из Японии, а Боец…

- Оттуда же, – я выдерживаю твой самый невыразительный вежливый тон. – Мы Нелюбимые.

Поскольку Эби нас, кажется, представлять не готова.

Дама ещё раз цепко оглядывает нас обоих и называется:

- Моник де Войе д’Аржансон. Директор школы Разноцветные Листья.

Я, видимо, невольно меняюсь в лице, поскольку она несколько насмешливо подтверждает:

- Именно так. Присаживайтесь, куда нравится. Абигайль, – она переводит по-рысьи пронзительные глаза на Эби, – благодарю вас, детка. Ступайте. Я сама пообщаюсь с молодыми людьми.

Эби просительно складывает руки, однако директор с невыговариваемой фамилией отрицательно качает головой:

- Абигайль, вы здесь лишняя. Всё, что будет возможно, друзья обсудят с вами, когда мы закончим.

Я не обращаю внимания на то, как Эби ссутуливается и притворяет за собой дверь. Я смотрю на сидящую вполоборота женщину и думаю, что название школе дали точно из-за её волос.

Юйко бы сразу сказала, крашеные или настоящие. Я определять не умею. Но такого разноцветья мне никогда видеть не доводилось: розовые, сиреневые, фиолетовые, пурпурные пряди перемешиваются в высоко уложенной прическе. Непослушные завитки обрамляют виски и шею.

Ей много лет. Не знаю, сколько, но морщины глубокие и резкие, на белой коже они выглядят карандашными росчерками.

- Итак, мсье, – поворачивается она к нам, убедившись, что ученица покинула кабинет, – приятно познакомиться. – Слово «приятно» она произносит совершенно серьёзно, но интонация настораживающая. – Будьте добры объяснить причину боя, имевшего вчера место на Елисейских полях.

Твои пальцы на моём запястье стискиваются крепче. Мы сидим на диване, ей не заметно, что держимся за руки, но что я вздрагиваю, она фиксирует моментально:

- Вы же не настолько наивны, чтобы счесть, что ваше пребывание на территории Парижа оставалось незамеченным в течение нескольких лет?

Вот как. А я-то гадал, почему французы не вмешались, когда мы телепортацию возобновили.

- Вижу, вы подозревали, – она усмехается, зубы яркие и очень белые. Устраивается в кресле удобнее, расправляет длинную строгую юбку: – В таком случае разрешите просветить вас более подробно.

Я очень стараюсь не нахмуриться:

- Да, пожалуйста.

Она с холодноватой улыбкой вслушивается в мой акцент.

- При желании можете называть меня Моник. Так будет проще.

Киваем мы с тобой абсолютно синхронно. Она сощуривается:

- Как интересно. Стихийная пара?

Ты склоняешь голову к плечу:

- С вашего позволения.

«Соби, я сам», – обрываю я тебя. Только сыронизируй ещё раз!

Ты молча опускаешь ресницы.

Директор Листьев пропускает твою реплику мимо ушей:

- Итак, как вас зовут в обычной жизни?

Обращение ко мне одному. Опять.

- Аояги Рицка, – отвечаю я вежливо, – Агацума Соби.

После того как мы Эби своё Имя озвучили, прятаться глупо.

Моник поджимает губы в тёмной помаде:

- Насколько я помню, у вас обратная расстановка имени и фамилии. Вас зовут Рицка?

У Жак в первый раз получилось хуже, но ненамного.

Я не дам вывести меня из себя. То, что она тебя игнорирует – глупость, а не высокомерие.

- Да, мадам.

- Что ж, Рицка, побеседуем как Жертва с Жертвой, – она сводит и разводит кончики пальцев, установив локти на подлокотниках кресла. – Вы прокомментируете вчерашний поединок?

Значит, бой засекли, как я и опасался. До Лун далеко, но Листья-то должны свою местность контролировать… Я уставляюсь на большое пыльное каланхоэ в дубовой кадке.

Этой женщине нужна информация. Мне тоже. Попробуем сыграть в «кто скажет меньше»?

- Восток не волнует нас, пока на территории Франции не имеют места враждебные действия, – начинает Моник негромко. – Вы прибыли три года назад, получили виды на жительство и были взяты под наблюдение. Однако спустя шесть месяцев мы его сняли.

Я прямо смотрю на неё:

- Мы планировали жить мирно, мадам.

Я так хотел тебе этого мира, Соби… По крайней мере, ты отдохнул.

- Именно такой вывод мы и сделали, – Моник берёт со стола длинный мундштук и раскуривает неожиданно крепкую сигарету. Судя по дыму, «Голуаз». – Вы вели себя как граждане, а не как мигранты. Именно поэтому мы решили предоставить вам время на восстановление и попросить явиться на разговор через сутки. Вместо этого вы приехали сами, что также не может не радовать.

«Мы». Вероятно, здесь как в Горе – верхушка состава вхожа в политику. Говорю с каким-нибудь министром секретных дел и не в курсе. Ну и пусть.

- Кроме того, вы освободили заложницу, – продолжает Моник, покачивая головой. – К девочке уже отряжена охрана, промах наших спецслужб, прозевавших похищение, поставлен на вид руководству…

У меня вырывается вздох облегчения. Клер, конечно, всё равно надо спровадить из Парижа, пока с Возлюбленными не разберёмся, но она хоть больше не под ударом.

- Вас должны были пригласить для беседы Releasing, с Бойцом которых у вас, судя по всему, завязалось приятельство, - Моник выдыхает в потолок сигаретный дым. А мне вот курить совершенно не хочется. – В утренней беседе Абигайль сообщила, что вы уже договорились о встрече, где она предложит вам аудиенцию. В случае вашего отказа была бы прислана штурм-группа.

Вовремя я Эби позвонил.

Значит, она действительно нас не подставляла… только не всё сказала, когда мы встретились.

Так вот почему у неё был такой удручённый вид.

- Послали бы лучше штурм-группу к Возлюбленным, – выходит резче, чем следовало, но мне и так стоит труда не кричать. – Или ваши спецслужбы и сейчас их найти не сумели?

Она косится на меня с внезапным любопытством:

- Уже нашли. Но о Beloved – я предпочитаю изначальную английскую транскрипцию, если не возражаете – о Beloved мы поговорим отдельно, Рицка. Начинайте.

Мой ход.

- Аояги Сэймэй, их Жертва, мой брат. Старший. Он… – я прислушиваюсь к звучанию слов, которые сейчас произнесу. Никогда не озвучивал ни с кем, кроме тебя. – У него идея-фикс. Убить меня и забрать моего Бойца.

- Любопытно, – Моник стряхивает пепел в мраморную пепельницу.

Ты беззвучно хмыкаешь, а я мрачно смотрю на неё. Это шутка?

- Очень, – у меня даже получается не съязвить.

- А почему? – у неё медово-жёлтые яркие глаза в лиловых ресницах. Умные и проницательные. Я почти забываю, что ей точно за пятьдесят.

В ответ можно втиснуть всю нашу жизнь. Я пожимаю плечами:

- Он болен.

Моник спокойно затягивается – мундштук в тонких пальцах с яркими ногтями выглядит как дирижёрская палочка.

- Вы имеете в виду, он повредился в рассудке?

- Да, – отвечаю я тихо. Выходит почти шёпотом, но однозначно. – И давно.

- Отчего, не знаете?

Я глубоко вздыхаю. Мне надо выяснить, как его остановить. И я сам собирался просить консультации. Придётся рассказывать. С риском, что ничего не получу взамен.

- У моей… у нашей мамы сложное нервное расстройство. Врачи не диагностируют его точно, но… – Ты придвигаешься, задевая меня коленом. Настолько небрежно, что кто угодно за случайность примет. Спасибо. – И ещё Сэймэй не умеет нормально делиться силой.

Некстати вспоминаются обстоятельства знакомства с Эби. Что, если Моник тоже не делится, как Себастьян? Или это вообще не норма и я ошибаюсь?