- Мне осталось немного, – ты удаляешься обратно на кухню и заканчиваешь уже оттуда: – Рицка, ты обещал нам прогулку.

- А я к чему готовлюсь, думаешь? – я собираю с кровати носки с истёкшим сроком годности. Получается немаленький ком. Выбросить, говоришь… – Потому и проверяю, есть ли, в чём идти!

- Хорошо, – откликаешься ты рассеянней. Слышу, как открываешь воду, как снимаешь крышку с кастрюли – каждый звук знаком. Звякает металлический дуршлаг – похоже, к креветкам ты успел вовремя – а в следующую секунду сквозь шум льющейся воды различаю твой тихий возглас.

Так, носки подождут.

Скорым шагом вхожу на кухню и кручу головой, пытаясь сообразить, что случилось. Ты как ни в чём не бывало промываешь креветки, водишь дуршлагом из стороны в сторону и взглядываешь на меня:

- Что такое, Рицка?

- Н-ничего, - я продолжаю озираться. Опорожнённая кастрюля стоит рядом с раковиной, она ещё парит. И левую руку ты держишь под водой. – Как я не люблю, когда ты врёшь, Соби!

- Вру? – удивляешься ты совершенно искренне. – Но…

- Лучше молчи, – я решительно заворачиваю кран, отнимаю у тебя дуршлаг и отставляю в раковину. Потом осторожно, стараясь не задеть ошпаренную кожу, беру тебя за запястье. – Куда надо смотреть, чтоб кипятком мимо плеснуть?!

Ты улыбаешься дрогнувшими губами:

- На плиту.

Я хмурюсь, разглядывая ожог:

- Так, это я за раз не вылечу. Масло сливочное у нас вроде было… Хотя тут спрей нужен.

- Рицка, – ты не вырываешься, – не волнуйся. Завтра пройдёт. Всё в порядке, слышишь?

Я сжимаю зубы:

- Повторяю: ненавижу, когда ты врёшь! Постой спокойно, я выну масло!

- Почему ты считаешь, что мои слова ложь? – ты послушно остаёшься на месте, пока я шарю на полках. – Пожалуйста, не беспокойся.

- Потому что я отлично чувствую, когда тебе больно, и даже ты уже мог бы это выучить, – я наконец обнаруживаю початую упаковку. Ногой захлопываю дверцу холодильника, раскрываю на столе пачку. Нож находится в поле зрения моментально. – И ты вскрикнул. Чего ещё-то?

- Мне следовало сдержаться, – начинаешь ты, хмурясь – и умолкаешь, потому что я выпрямляюсь с тонким пластиком масла в пальцах и выразительно на тебя смотрю:

- Нет. Тебе следовало не прикидываться. Давай сюда руку.

Масло моментально плавится, растекаясь по покрасневшей коже. Ты прикрываешь глаза:

- Спасибо.

Я обнимаю тебя, ты непострадавшей рукой обхватываешь меня за плечи:

- Я не хотел принимать меры, не закончив кацудон.

- Значит, я закончу, – я поддерживаю ладонью твоё запястье, оно подрагивает от отступающего жара. – А ты будешь сидеть, курить и наблюдать. Можешь ещё выбросить мои носки, я не успел.

Ты привычным движением заправляешь мне за ухо прядь отросшей чёлки и уходишь в комнату, а я отправляюсь доделывать котлеты.

- Спасибо, – замечаешь ты десять минут спустя. Я как раз обвалял отбивные в сухарях и раскладываю на сковороде, поэтому не оглядываюсь:

- Тут вроде перевязывать не рекомендуется.

- Нет, – ты сидишь на табурете, прислонившись спиной к стене, и действительно следишь за моими действиями. Это обнадёживает: в случае чего вмешаешься, если что-нибудь перепутаю. – К тому же я не люблю бинты.

- Какое совпадение, – я приподнимаю сковороду и на всякий случай проверяю нагрев конфорки. – А я ещё и пластыри.

Ты согласно киваешь:

- Я помню.

- Ладно, котлеты жарятся, рис сварился, креветки тоже, – я поворачиваюсь к тебе, опираюсь ладонями о стол-тумбу за спиной. – В магазин зайдём? А то я у тебя последние носки отнял.

- Во-первых, я сам предложил, – ты щёлкаешь зажигалкой, – во-вторых, непременно зайдём, ты мог не тревожиться.

- Я и не тревожусь, – я подтягиваюсь на руках и усаживаюсь на тумбе. – Просто уточняю.

Ты как-то странно смотришь вместо ответа. Я пытаюсь определить причину:

- Что?

- Ты мне нравишься, Рицка, – откликаешься ты тихо. Я даже смеюсь от неожиданности:

- Главное, логично!

- Несомненно, – ты абсолютно серьёзен. – Ты спокоен сам и знаешь, что сказать мне.

Я машинально дёргаю себя за слабо собранный хвост:

- Если ты о…

- Да, – отзываешься ты, по-прежнему изучая моё лицо.

- Вовсе я не спокоен, – я опускаю голову, рассматривая пол, так что чёлка вновь падает вперёд. – Опять уже девять дней прошло, их ни слуху ни духу, выскочат ниоткуда… Но, Соби, ты же сам зимой решил, что жизнь менять не будем!

- Мы и не поменяли, – ты задумчиво проворачиваешь в пальцах сигарету. – Ты путаешь здравые опасения с паникой. Одно не равно другому.

Я взглядываю на тебя исподлобья:

- И спокойствию тоже не равно!

- Ты мне нравишься, – повторяешь ты прежним тоном, игнорируя возражение. Так, надо сменить тему.

- Как по-твоему, Зеро не врут насчёт своей работы?

Ты пристально смотришь на тлеющий кончик сигареты и не отвечаешь.

- Соби!

Ты даже вздрагиваешь:

- Прости, я задумался. Что?

- Зеро не врут насчёт своей работы? – я облокачиваюсь на колени, ставлю на кулаки подбородок.

- Полагаю, нет, – ты указываешь глазами на сковороду: – Проверь масло.

- Ага, – я доливаю его, не слезая с тумбы, и очень стараюсь не спешить. Главное, успеть отгородиться крышкой до того, как начнёт плеваться.

- Их занятие вполне вписывается в схему деятельности выпускников в первые годы после школы, – ты гасишь окурок и отставляешь на подоконник пепельницу. Потом, оценив сквозняк, шире отворяешь окно. – Учитывая, что Нацуо не пригласили в Морскую Гладь, они с Йоджи весьма удачно устроились.

- Квартира в центре, работа на телевидении и отчеты в Гору, – я морщусь. – Соби, они же плевали на правила! И возвращаться не хотели!

- Люди меняются, – ты говоришь без особой радости, но и без гнева. – Вероятно, они поняли, что свобода в неких ограниченных рамках означает ещё и защищённость.

- А ты?

- Что – я? – ты поднимаешь взгляд.

- Ты так не считаешь? – я хмурюсь так, что лбу становится больно. – Ну, что свобода на привязи – это безопасность?

А то я ведь меняться не собираюсь.

Ты качаешь головой, подходишь ко мне и опираешься ладонями по обе стороны тумбы. Я прижимаюсь коленями к твоим рёбрам.

- Нацуо и Йоджи воспринимают Гору как дом, – произносишь ты размеренно. Настолько, что я напрягаюсь от выверенности интонаций. – В доме может быть неспокойно, из него можно убегать, но туда возвращаются. Для меня жизнь выглядела иначе.

Я стираю с твоей скулы недоосыпавшийся мучной след:

- Из-за Ритцу?

Ты неподвижно смотришь в стену за моей спиной:

- Рицка, я провёл в Горе почти одиннадцать лет. Обучение начинается в двенадцать, а мне было девять. Первые три года я просто жил там. Акэми-сан, мамина сестра, пыталась вмешаться, забрать меня… Я узнал об этом в шестнадцать, когда решился настаивать на поступлении в университет.

- Погоди, – это что-то новое, кажется. Или я чего-то не понимаю. – Ты имеешь в виду, тебя оттуда не выпускали? И встречаться ни с кем извне не позволяли?

У тебя обманчиво-безмятежное выражение лица:

- Это называлось «погружением в обучение». Я был уверен, что не нужен семье тётки, поэтому…

Не может быть.

- Ты в университет в девятнадцать поступил? – считаю я вслух.

- Формально в восемнадцать. Девятнадцать мне исполнилось той же осенью.

- Да неважно, – я кусаю губу. – Получается, ты почти три года добивался просто возможности выйти… ну, в мир?

- Я рассказывал тебе: сэнсей не одобрял моего выбора, – ты отклоняешься в сторону, нюхаешь поднимающийся от сковородки горячий пар.

- Ну да. Но не так же!

Я всё-таки надеялся, что он слова использовал. А не… ещё что-то.

Ты пожимаешь плечами, будто поясняешь нечто само собой разумеющееся: