Я ошеломлённо приоткрываю рот:

- Но в таком случае… В Факелах… в общем, там не одобрят точно!

- И ничего не смогут сделать гражданам Франции, – заканчивает Моник мою фразу. Интонации у неё веские и окончательные. – Ни в Париже, ни где-либо ещё. Правила нарушаются до определённого предела. Вам знаком принцип «action-reaction»? Мы ответили на выпад. Следующее нападение будет расценено как сознательная провокация, а мирного времени не существует. Вам это известно, не так ли?

- И по законам военного времени последует противодействие, – понимающе соглашаешься ты. – Так.

- Сейчас Beloved добрались до дому, – продолжает Моник, поочерёдно поглядев сперва на тебя, затем на меня. – На метро.

В тоне у неё открытая насмешка. Ставлю себя на место Сэймэя, пытающегося миновать турникет в состоянии, в котором он должен был очнуться в несвёрнутой Системе, и невольно сглатываю, возвращая на место желудок.

- Но почему не телепорт? – я хмурюсь, прикидывая время. Для начала реакции рано, должны минуть сутки, а лучше двое…

- Им уже не хватило сил. Вы весьма качественно их оттрепали, – Моник разглаживает на коленях свою прямую юбку и заключает торжествующе: – Однако они пока не подозревают, что не смогут перенестись из страны.

А денег на самолет может и не оказаться. И прохожего на улице загипнотизировать не удастся ни ему, ни его Бойцу.

Я вновь воображаю разворачивающуюся перед Сэймэем перспективу и ёжусь.

Но Моник-то в чём усматривает повод для радости?

- Их проводили? – задаешь ты более дельный вопрос.

- До квартиры, – она усмехается. – Ребятки ушли отсыпаться. По пути, как докладывают провожатые, ссорились.

Это у них в порядке вещей.

А хорошо, что мы переносились домой не напрямую.

- Надеюсь, больше я Акаме не встречу, – выплёвывает Моник внезапно. – Мне его сфера с глушилкой столько крови попортила, что я китайцев теперь скопом ненавижу! Что только не пришлось выслушать после случая с этой несчастной студенткой! Ему тут что – игра в войну? В моём округе! Среди моих людей!

Он японец. Но это неважно.

- Если вы всё сделали правильно, а исходя из отчёта моей племянницы, осечек не было, – произносит Моник, проверяя, не появилось ли на мундштуке трещин, – через два-три дня Beloved сочтут, что восстановились, и вызовут вас снова. На сей раз комбинированный вызов не нужен. Победите и закончите историю, как и хотели – без кровопролития. Кстати, Рицка, – она вдруг улыбается по-настоящему, – запланируй вы убийство, я выслала бы вас на историческую родину после первого же поединка.

Я хмуро смотрю на неё:

- Мы не хотели уподобляться им.

Моник рассеянно кивает и проводит ладонью по безукоризненно уложенным волосам:

- Бесконечный день. Сперва пустословие в Совете Безопасности, затем проверка хода сессии в школе, теперь аудиенция с вами. Луана устала в середине первой части, а у меня такого права нет. Поэтому она дегустирует «Asti Martini» с третьим помощником президента, а я… По кофе, господа?

Кофе приносит Андре – секретарь Моник. Мы с ним неизменно сталкиваемся, и он всякий раз старается коситься на тебя не слишком явно. По-моему, он Жертва. Расставляет на столике чашки, кофейник и вазочку с каким-то шоколадом и исчезает.

Моник втягивает расширившимися ноздрями горький горячий запах, с видимым наслаждением пригубливает высокую пенку, а я размышляю, что пить кофе и обнимать меня одновременно у тебя точно не получится. Как минимум сахар надо положить.

Правда, действуешь ты быстро. И устраиваешься с чашкой так, чтобы касаться меня плечом.

- Второй вопрос, – напоминает Моник, сверившись с маленькими наручными часиками. – Боже, двадцать минут девятого, а я первый раз за день пью кофе. Надо бросать не сигареты, а эту работу! Рицка, я вас слушаю. А затем у меня будет к вам несколько соображений и мы закруглимся.

Я отставляю нетронутую чашку со своим кофе на столик. Сажусь на диване прямее – и не глядя замечаю, как выпрямляешься ты.

- Мадам, – если б знать, стоит ли рисковать. Но ты прав, сделаем первый шаг и осмотримся. Остаться на месте значит вообще ничего не увидеть. – Вы говорили, что блокада памяти перекрывает доступ к прошлому.

- Так, – она мгновенно подбирается, выражение лица становится таким же, как при знакомстве. Политик и директор. – Вы хотите сказать, ваша девочка…

- Нет, – я поспешно мотаю головой, – Клер тут ни при чём.

- Тогда в чём дело?

Ты обнимаешь меня снова. Моник прослеживает твоё движение и смотрит мне в лицо, а я набираю воздуха и спрашиваю:

- А есть какой-то способ вновь получить этот доступ?

*

- Вот столько синего хватит или мало?

- Много, Даниэль, – ты качаешь головой. – Для эффекта воздушности слои должны быть максимально прозрачными. Если ты нанесёшь всю захваченную краску, эти дальние горы придвинутся и уничтожат перспективу.

Даниэль прилежно морщит лоб и начинает снимать излишек на лежащий рядом сырой лист. Я поднимаю взгляд от смартфона и кошусь на его эскиз: для третьего занятия по лессировкам даже мне прогресс очевиден. Ты следишь, как Даниэль примеривается наносить мазок, сощуриваешься – и точным движением поправляешь в его пальцах кисть. Просто нажимаешь на кончик ручки:

- Всей поверхностью.

- А я разве не?..

- Посмотри, в каком положении находится твоё запястье, – ты терпеливо дожидаешься, пока он соотнесёт, куда направлено острие кисти. – Не торопись. От того, что слои сохнут, хуже не будет.

- Ладно, – он пыхтит от старательности и поднимает руку повторно. На сей раз ты одобрительно киваешь и мельком оборачиваешься через плечо, ощущая моё внимание. Я торопливо отвожу глаза:

«Ничего».

У тебя сосредоточенный взгляд и очень спокойные интонации. Мне не надоедает слушать, как ты объясняешь. Я давно большую часть твоих вводных лекций выучил и суть замечаний схватываю без подсказки. Не знаю, как учили тебя самого, но у нас в школе ни один учитель твоим терпением не отличался.

Утром мы захватили из дому заранее составленные у стены пустые подрамники и битый час проползали на коленях, натягивая на них новую бумагу. В студии это проще сделать: в комнате не развернёшься, а проблема провоза в метро отпала. Мы просто переносимся.

Я тебе между делом сказал, что когда мы, в смысле японцы, ввели в монохромную суми-э цвета, пусть и по минимуму, техника от этого здорово выиграла. Ты автоматически отозвался, что тоже так считаешь, в классической тебе не хватало красок – и остановился, не доклеив очередной лист:

«- Тебя заинтересовала суми-э в цвете? Кажется, год назад ты ругал взаимопроникновение стилей.

- Может, я поумнел, – я перевёл плечами. – Или к а-ля приме привык.

- Но тушь тебе по-прежнему нравится больше? – уточнил ты на всякий случай.

- Мне нравится, как рисуешь ты, – ответил я честно. – Без разницы, в какой технике.

Ты слегка улыбнулся:

- Рицка, ты необъективен.

Я отвернулся и продолжил натягивать на свой подрамник лист, пока он не высох окончательно:

- Вот ещё. Рисунки Като Айи я не похвалю даже за деньги.

Теперь ты рассмеялся по-настоящему:

- Контрастность наших работ пойдет на пользу выставке.

- Не выставке, а тебе, – упёрся я. – Увидят пришедшие её цветочки и розовых слоников один раз – и в твои акварели уткнутся без оглядки.

Ты закрепил угол, придвинулся ко мне и обнял:

- Тебя не пугает масштаб подготовки?

Я представил себе предстоящую мороку и ответил честно:

- Меня с тобой ничего не пугает.

Ты сморгнул и вопросительно вгляделся в меня:

- У твоего высказывания не одно значение.