- На половину времени, – уточнил я для справедливости. – В Сусукино я ведь снимал!

Ты повернулся так, чтоб дышать мне в макушку:

- Единственное, о чём я жалел, так это о твоей шапке. Мне не было видно, как ты шевелишь ушками.

Я прыснул:

- То-то ты её снять не позволил!

Ты не ответил, но обнял меня крепче. Я тоже помолчал и задал вопрос, с которым никак не мог разобраться:

- Соби…

- Да? – отозвался ты мягко. Моя ладонь вроде подружилась с твоей диафрагмой: мне, во всяком случае, чудилось, что она потеплела. И голос у тебя стал живее.

- Мне почти тринадцать было, когда мы встретились, – начал я нерешительно. Ты ободряюще кивнул. – А если бы мне десять оказалось, тогда что?

- Что? – эхом повторил ты. – Уточни, я не понимаю.

- Ну, что бы ты делал? Мне сейчас шестнадцать с половиной, и то…

И то ты нас обоих чуть с ума не свёл, вертелось на языке. Ты не то сообразил, не то услышал – и негромко фыркнул:

- Я ждал бы, пока ты вырастешь. Разве у тебя есть повод сомневаться?

Я приподнялся, взглянул тебе в лицо. У тебя от застарелой усталости резко очертились скулы, под глазами залегли многодневные тени, губы были вечно обветренными… Сомнения с твоим видом не вязались.

- Рицка, – вздохнул ты, отвечая на мой взгляд, – не траться. Мне хватит сна.

- Я как-нибудь сам решу! – левая рука и впрямь согрелась. Канал открыть не получалось, хоть плачь, а может, для прямого энергообмена требовалось побольше собственных резервов, но поделиться я уже мог.

- Хорошо, что не десять, – резюмировал я и поёжился, потому что ты погладил меня между лопатками. – Хоть какую-то пользу приношу.

- Не надо так, – ты болезненно нахмурился. – Ты не представляешь, как мне важно, что ты со мной. Я когда-нибудь расскажу, обещаю. О школе, о прошлом… Только не сейчас.

- Естественно, – у меня подбородок дрогнул, я лёг, упёрся им тебе в плечо, чтоб незаметно было. – Не оглядывайся».

Через полтора месяца мы улетели ранним утренним рейсом. И ни разу не обернулись.

Ты спросил недавно, почему я не задавал вопросов. Потому и не задавал, Соби. Решил для себя: главное, чтоб тебе было спокойно, а заговоришь или нет, дело третье. Ты, наверное, забыл тот диалог, а я помню. Не знаю лишь, отчего он мне сейчас в репликах послышался.

«Приговорил себя»… Сам не пойму, как я сдержался. В глазах потемнело. Что, Нацуо позавидовал, что ты свободнее, чем он? А мы и не Зеро!

Мариса мне не нравится. То ли оттого, как себя держит, то ли из-за смутных ассоциаций с именем. Занимается у тебя второй год и всё никак не уймётся: так ресницами трепещет, что кисти с подставок сдувать должно. Ты игнорируешь вчистую, а ей хоть бы что. Правда, хватает ума не лезть напрямую, и про меня ни разу ни словом не заикнулась, иначе ты бы ей от занятий отказал, но всё равно.

Не могу дождаться, пока она снимет рабочий фартук, расправит пышное платье – интересно, руками по телу нарочно водит? Оно на груди точно не сминалось! – осмотрит свои чулки в поисках дырок и отправится обуваться. Я только у Клер такие каблуки видел. А, нет, ещё у Луаны. Как на них ходят?! Один шаг и прощай, щиколотка. Юйко никогда подобной чепухой не увлекалась.

- Соби, – зову тебя, когда ты вежливо прощаешься и закрываешь за ней дверь, – Мариса сегодня последняя?

Ты развязываешь тесёмки фартука:

- Да. Мари-Анн слегла с простудой. Ты хотел со мной поговорить.

- Именно, – я подхожу к мольберту, берусь ладонями за его бока. – Давай в Тюильри к нашей скамейке?

- Телепортом?

Я поднимаю плечи:

- А как ещё!

- Просто уточняю. Раньше тебе не нравилось переноситься, – ты приглаживаешь волосы, потуже затягиваешь на хвосте резинку. – Я всё ещё не привык к изменению твоей позиции.

- Раньше перемещение означало бой, – бурчу я, пока ты уходишь запирать студию изнутри. – Было с чего полюбить телепортацию!

К тому же мы не подозревали, что во Франции она разрешена официально.

- Хм, – не то соглашаешься, не то возражаешь ты. Возвращаешься из коридора, останавливаешься рядом со мной, привычно раскрывая руки: – Иди сюда?

Отцепляюсь от мольберта, делаю шаг навстречу и переплетаю пальцы у тебя за спиной.

- Рицка, что ты?

Я, наверное, слишком сильно тебя обнимаю.

Ты ласково трёшься своим лбом об мой:

- Я не имел в виду «отпусти меня». Возьмись как было.

Наклоняешься ко мне, прикрываешь глаза…

- …Вот так мы ещё точно не перемещались! – заявляю я возмущённо, когда ты даёшь мне возможность снова заговорить. – А если бы увидели?

- Не увидели же, – ты совершенно бессовестно улыбаешься. – Рицка, я на вдохе создаю сферу. Успокойся.

- Предупреждать надо! Соби, погоди!.. – ты упорно ловишь мои губы. – Дай закончу!

- Может быть, отругаешь чуть позже? – предлагаешь ты невинно. И пользуешься, что у меня от негодования слова пропадают.

У тебя зрачки огромные и пульсируют, тону в них, не отвернуться. Ладони сами лезут за пояс твоих джинсов. Не буду я тебя ругать, я…

Ты перехватываешь мои запястья и отрываешься:

- Ты хотел рассказать о Зеро. Рицка… – ты с трудом переводишь дыхание, не переставая сжимать мои пальцы, но голос серьёзный. – Ты четыре дня молчал в апреле после объяснения с Клер. Помнишь, как тебе стало плохо?

У меня руки слабеют. Низко опускаю голову, киваю, и ты привлекаешь меня к себе:

- После встречи с Йоджи ты вернулся расстроенный и взъерошенный. И мне в какой-то момент показалось, что моя помощь будет для тебя нелишней. Рицка, – ты пропускаешь сквозь кольцо пальцев мою небрежно связанную косу, – поделись со мной. Потом отправимся домой.

Я глухо вздыхаю: опять ты прав.

Я после встречи Йоджи повторно предупредил, что тебе передам, о чём был разговор. Он только рукой махнул: «Валяй. Позориться, так по полной».

- Люди вокруг есть? – спрашиваю, смирившись с неизбежным. Ты оглядываешься по сторонам:

- Мало и далеко.

- Тогда размыкай сферу и пошли, – я отнимаю у тебя правую ладонь. Левую оставляю: Имя сейчас кстати. – Буду пересказывать.

- Ясно, – роняешь ты спустя десять минут. Нашариваешь в кармане сигареты, предлагаешь мне и закуриваешь сам. – Тебя что-то удивляет?

Я даже смеюсь, хотя совсем не весело:

- А тебя нет?

Ты поворачиваешься и прямо смотришь на меня – внимательно и как-то… Хорошо, что мы мизинцами по-прежнему сцеплены, под таким взглядом тянет рефлекторно закрыться.

- Рицка, ты замечал, как выгуливают собак? – осведомляешься ты внезапно. Я даже теряюсь от этого перехода:

- А при чём тут?.. Ну, замечал, – добавляю, когда ты вопросительно наклоняешь голову.

- Существует два основных варианта: поводок, когда пёс у ноги, и свобода, когда он держится рядом или отбегает и возвращается, не теряя из виду хозяина, –ты привычно прокручиваешь в пальцах сигаретный фильтр. – Но есть и третий. Рулетка.

- Это когда поводок из катушки вытягивается? – вспоминаю я с некоторым усилием. – И что?

- Не ограничение и не воля, – ты наконец отворачиваешься, и я с облегчением смаргиваю. – В какой-то момент решаешь проверить предел свободы – и ошейник впивается в горло.

Ты не хмуришься, не меняешься в лице, только затягиваешься глубже обычного – и после первой сигареты тут же вытаскиваешь из пачки зубами вторую.

- Йоджи пошёл путем рулетки. И когда Нацуо решил её оборвать, закоротил длину. Он стал приказывать в повседневной жизни, верно я понял?

Я судорожно киваю. Ты о Бойцах отозвался, как о… Хочется садануть кулаками по скамье и закричать. Никогда мне тебе не доказать, что ли?!