- Тебе больно, – у тебя в самом деле огорчённый тон. И лицо такое, что мне внезапно делается ужасно тебя жалко. Прячусь обратно, чтоб ты моего выражения не видел, и пару раз сглатываю. Ладно, зайдём с другой стороны.

- Соби, – я выпутываюсь из полотенца, раскидываю его на сушилке, – перекись относится к бинтам и пластырям. Мне другой способ больше нравится.

- Какой? – ты виновато изучаешь пропечатавшийся на моем плече след. Пурпур уже заплывает синевой, рукой двигать в самом деле немного больно, но я тебе об этом не скажу. То есть скажу другое.

- Сам кусаешь, сам и зализывай, – я даже не краснею. Не после минувшего получаса. Зато краснеешь ты – и делаешь шаг вперёд:

- С удовольствием.

Прижимаешься губами к саднящей коже, дышишь на неё – и действительно зализываешь, медленно, осторожно, так что я откидываю голову и глаза закрываю.

Ты наизусть эту фразу знаешь. Я её впервые бросил когда-то совсем по другому поводу: мы в очередной раз поругались, и тебя угораздило поднять ненавистный вопрос о наказаниях. Мне показалось, что умышленно, чтоб меня поддеть. Я уроки делал – не то геометрию, не то черчение… Не стал на тебя орать, не стал ничего доказывать. С хрустом сломал карандаш, отбросил обломки, выскочил на балкон и дверь за собой запер. Это, вроде, весной или летом седьмого класса было. Ты подошёл к двери с той стороны, проверил, что шпингалет задвинут, и молча прислонился лбом к стеклу. Стоял и смотрел на меня, не стучал, не требовал открыть… Я сжимал балконные перила, промаргивался в темнеющее небо и старался успокоиться. И всё время чувствовал твой взгляд в спину. Когда пальцы дрожать перестали, повернулся, отщёлкнул задвижку и прошёл в комнату, опустив голову. Ну, почти прошёл. Ты не дал: сгрёб меня в охапку и взмолился, чтоб я так больше не делал. Не разделял нас, ты не вынесешь. Спросил, что нужно, чтобы я простил, а я ответил: думать учись. Сам кусаешь – сам и…

А через несколько дней повторил слово в слово, когда мы из коридора до комнаты не дотянули.

Не разделять нас.

Я пытаюсь подавить вздох, но ты его всё равно ощущаешь:

- Больно?

Я мотаю головой, опускаю ладонь тебе на шею, там, где она в плечи переходит. Ассоциация логичная, а учитывая, что нам скоро в Листья… Я как раз после беседы с Моник…

Редко прошу прощения, но когда прошу – то пока не убежусь, что ты простил.

- Я тебя никому не отдам, Соби. И связь не разорву. Никогда. Честно.

Ты даже выпрямляешься:

- Рицка, что случилось?

- Мне тогда страшно стало, – я зажмуриваюсь, виски и щёки горят до слёз. – Безумно страшно, ни в одном сне так не пугался… Что это мог быть ты.

Ты вздрагиваешь, вмиг понимая, о чём я:

- Не возвращайся к прожитому.

- Соби, – я не слушаю. Не перебивай, в который раз меня затыкаешь! Я чувствую, что тебе вспоминать жутко. Мне тоже. – Я не знаю, как ты выдержал. Я сам… сам от этого блока… Никогда больше этого не сделаю, клянусь тебе!

Голову мне оторвать, так по твоему доверию проехался…

Ты судорожно вздыхаешь и сейчас, кажется, все рёбра мне переломаешь. Значит, нужные слова нашлись наконец. Получилось.

Я крепко обнимаю тебя в ответ, прячу лицо. Твои ладони гладят мою спину.

- Рицка, я ждал назначенного тобой разговора, – неторопливо произносишь ты, помолчав. Если б не было трудно шевельнуться от того, как удерживаешь, я бы обманулся, что ты спокоен. – Я ни о чём не думал, иначе просто не смог бы работать. Для меня нет мира без тебя. Нет звуков и запахов. Я… не помню те два часа. Совсем не помню.

Горло сдавливает так, что продохнуть не могу.

- Мы всегда будем связаны, – шепчу тебе главное, задевая губами полосы рубцов. – Обещаю, слышишь.

Ты резко, коротко киваешь и вместо ответа вновь дотрагиваешься кончиком языка до укуса. У тебя рот горячий, любая боль проходит.

Наверное, пора одеваться и собираться, я в душ около трёх пошел, а нам к четырём… Сейчас, ещё пять минут.

*

- Идея телепортироваться сразу на этаж удачнее, чем к лифту, – оцениваю я, озираясь по сторонам. Я этот холл скоро как собственную прихожую выучу.

- Я тоже так решил, – ты сканируешь пространство, проверяя, нет ли вокруг Бойцов. После знакомства с Луаной я согласен на перестраховку. – Чисто.

Мы стоим у края ковровой дорожки. Мгновение мне кажется, что ступить на неё означает сделать какой-то окончательный шаг: всё изменится и никогда не станет прежним.

…Сколько раз уже так случалось? Я задеваю тебя плечом, ты зацепляешься за меня двумя пальцами:

- Идём, Рицка.

На подходе к кабинету мы замедляем шаг, и ты шёпотом отчитываешься:

- Никого.

Я смотрю на тебя – взгляд, наверное, не слишком лёгкий, но ты выдерживаешь и ободряюще киваешь. Мне, чтоб собраться, обязательно нужно с тобой глазами встретиться. Я ещё в школе учился, когда открыл: велеть тебе не бояться значит прекратить бояться самому. Но тебе сейчас, пожалуй, и не страшно… Приказать бы самому себе.

Я глубоко вдыхаю. Ты не допустишь, чтоб со мной случилось плохое. Ты здесь.

- Вперёд, Соби.

Моник приветствует нас взмахом руки, не прерывая телефонного разговора. Она быстро, яростно тараторит в трубку: я почти не разбираю речь, выхватываю из монолога лишь отдельные слова. Телефон вделан в столешницу, и Моник носится туда-сюда, насколько хватает шнура. И всякий раз пинает носком туфли кресло.

Мы закрываем дверь и останавливаемся. Ты изучаешь Моне на стене – в прошлый раз счёл, что для копии картина слишком хороша, – я пересчитываю, сколько побегов добавилось у каланхоэ.

- Секунду, – зло бросает Моник невидимому собеседнику, зажимая ладонью мембрану, и повторно машет рукой: – Салют. Устраивайтесь, Андре принесет кофе. Что? – перебивает она сама себя, – нет, не вам. Вам разве что с цианидом, он придаёт чудный миндальный аромат… Потому что политическое самоубийство вы уже совершили! Стоп… Да помолчите! – она вновь оборачивается к нам: – Господа, минуту терпения, прошу вас. Сейчас я закончу… Не устраивает цианид? – она на мгновение умолкает, – тогда к вечеру мне нужен полный доклад по африканскому инциденту! Вы не поняли: с именами и списком принятых мер! В противном случае я приеду к вам сама… Да, лично. Ах вот как? Приятно слышать. Нет, не к девяти, а к семи! Я сказала, к семи!

Воображаю, как она приказывает – на последней реплике в голосе появляется металл. Кошусь на тебя – ты как ни в чём не бывало продолжаешь изучать «Стога в Шайи».

Моник швыряет трубку – собеседник должен был оглохнуть, а телефон разбиться, – дёргает на себя один из ящиков стола и извлекает оттуда невскрытый сигаретный блок. Распечатывает, вытаскивает пачку и, прихватив мундштук, направляется к креслу. У нее мелко дрожат губы, жёлтые глаза сделались почти оранжевыми, точь-в-точь разозлённая рысь. Ты подносишь огонь к её сигарете. Моник быстрым кивком благодарит, откидывается в кресле, забрасывая ногу на ногу, и прикрывает глаза. Из тщательно уложенной причёски выбиваются разноцветные пряди, их шевелит ветерок вентилятора. Веки у Моник тоже дрожат. Не верится, что она только что кричала, выглядит усталой и измученной.

- Не стоит беспокоиться, – замечает она внезапно, не поднимая век. – Рицка, я к вам обращаюсь.

Ничего себе способность ощущать внимание. Я торопливо отворачиваюсь, рассматривая вазу с цветами, появившуюся сегодня на кофейном столике. Не знаю, как называются, вроде бы какие-то мелкие лилии.

- Подарочек на день рождения, – Моник строит гримасу. – В три часа утра мне позвонили из Каира и сообщили, что пятеро наших выпускников пропали без вести. Пять! Человек! – она рывком выпрямляется, глядя на букет так, словно он лично причастен к случившемуся. – И меня попросили не поднимать шум и не беспокоиться! Да я им полконтинента разнесу! Нашли страну для оказания помощи! – она со стоном падает назад в кресло. – Двое из моего региона. И я сама занималась с мальчиком из этой пары, я знаю, что они не могли сбежать – неотчего!