Ты ещё с вечера задёрнул шторы и лёг со мной, удерживая в сознании. Я даже каким-то чудом сумел под твой точечный массаж ненадолго заснуть… А теперь шесть утра, и очень хочется, чтоб не было больно дышать, моргать и думать. И предстоящий поединок не отменить. Я против.

Отложенная мигрень просто подлость, сообщаю шёпотом, когда приступ на несколько минут разжимает когти. Ты как раз меняешь мне холодный компресс. Хорошо, что вода ничем не пахнет, запахи сейчас невыносимы. Все, кроме твоего.

Ощупью нахожу твоё запястье, подсовываю ладонью себе под щёку. Вторую ты сразу опускаешь сверху. Шевельнуться невмоготу, но я её героическим усилием сталкиваю:

- Не смей… Эти… сегодня нас вызовут.

- Мы не примем бой, – ты возвращаешь щепоть обратно на мой висок. – Я не допущу тебя в Систему в таком состоянии.

- До…пустишь, – не могу нахмуриться, зато пробую расклеить ресницы. – Руку убери. Не шучу.

- Рицка, – ты стискиваешь кулак, пальцы ощутимо вздрагивают от напряжения, – я не могу видеть тебя в таком состоянии. Позволь мне. Тебе станет легче.

- Ну да… – шёпот мучителен для слуха, зажимаю одно ухо твоей ладонью, второе своей. – А потом что? У тебя резерва не будет… И я восстановить не успею…

- Отобьёмся, – ты поправляешь одеяло, чтобы мне было теплее. – А лучше перенесём схватку.

- Нет, – от головокружения приходится зажмуриваться. Это не боль, а какое-то другое состояние, я ему названия не знаю. – Они мне… надоели. Надо закончить.

Ты безнадёжно вздыхаешь:

- Рицка, для меня почти невозможно ослушаться тебя. Но если ты не разрешишь мне сам, я попробую.

Я молча утыкаюсь лицом в твою ладонь. На мыслеречь нет сил, на обычный разговор тоже. И бороться с твоим упрямством у меня сейчас ресурсов недостаёт.

- Соби… ну пройдёт же…

- Прости, – откликаешься ты вместо ответа – и кладёшь руку мне на затылок.

От накатывающего прозрачно-голубоватого холода меня подбрасывает на кровати и накрывает неимоверным облегчением. Твою силу можно пить, как кислород после удушья, как воду, когда от жажды умираешь… Да, пожалуйста… Соби, ещё…

Боль отступает, утаскивая с собой мысли, я неконтролируемо вздрагиваю, расслабляясь – а ты безуспешно пытаешься сдержать стон. Чёрт!

Тело не подчиняется рассудку, я действую слишком медленно, будто во сне… Сбрасываю твою руку – сажусь на кровати – успеваю увидеть, как ты страдальчески морщишься – и закрываю тебе рот:

«Я же не запрещал!..»

Ты удерживаешь обеими ладонями мою голову, укладываешь меня обратно, опускаешься рядом, не прекращая целовать:

«Ты возражал».

Не могу отказаться, не могу себя заставить не брать. Набат в ушах постепенно стихает, виски перестают разрываться изнутри, я уже не глубоководная рыба на поверхности… Соби…

Обнимаю тебя, наматываю на кулаки пряди волос, не отпущу, восстановлю, ох, как же хорошо снова дышать…

«Я тебя люблю, – вырывается у меня. – Люблю!»

Ты отрывисто вздыхаешь:

«И я тебя».

Надо было с вечера соглашаться, сейчас уже появилось бы, чем делиться… Но мне тебя обессилить перед завершающим боем страшно было. Хотя от меня в Системе, конечно, в таком виде толку было бы мало. Отчего я это лишь теперь понял? Совсем мозги от приступа не работали, не иначе. Надеюсь, у нас ещё хоть пара часов есть.

Ты нашариваешь под собой край одеяла, забираешься ко мне, вновь обнимаешь:

- Спи. Тебе лучше?

Я киваю, сползаю пониже, утыкаясь лбом тебе в грудь. И отключаюсь.

*

Меня будит дробный стук капель. Ты открыл с ночи балкон, и теперь в комнате пахнет дождём и свежестью. Голова, понятное дело, ещё тяжёлая, но сознание прояснилось.

Я поворачиваюсь набок, упираясь лбом тебе в плечо, и прикидываю, будет ли свет резать глаза. Шторы закрыты, но проверять боязно.

Как Моник заявила: степень обессиливания в аффекте даже представить чудовищно? Это я о последствиях не распространялся. Когда вроде уже и сам восстановился, и ты в порядке, а потом без предупреждения… через пару дней или через неделю…

Ты, судя по звуку, закрываешь книгу. Точно, и откладываешь на тумбу. Склоняешься сверху, опираясь на локоть:

- Как ты?

- Доброе утро, – я пробую улыбнуться. Ты подсовываешь руку мне под шею и привлекаешь ближе:

- А всё-таки?

- Лучше, – признаю я, прислушиваясь к своему состоянию. – Гораздо. Сколько времени?

- Немного, – ты проводишь ладонью мне между лопатками. – Всего десять.

- Повторять утренний номер ты не будешь, – предупреждаю тебя заранее. – Не вздумай.

Ты с явным сожалением вздыхаешь:

- Почему?

- Сам знаешь! – я по одному открываю глаза. Зрение сфокусировано. – Сейчас проснусь окончательно и сам с тобой поделюсь.

- Я возражаю, – настаиваешь ты обеспокоенно. – Рицка, со мной всё в порядке. Не траться.

- Соби, я не спорю, – я убираю твою руку со спины, переплетаю наши пальцы. – Я сообщаю.

- Но… – начинаешь ты упрямо. Я щурюсь, пытаясь вернуть зрению нормальную чёткость:

- Не упирайся. Мне правда лучше.

Ты продолжаешь хмуриться:

- Рицка, когда я не могу снять тебе приступ за один раз…

- То снимаешь его за два, – я зеваю. – Иди сюда.

Нет у меня желания с тобой спорить. Ты о природе моих мигреней как-то почти час рассуждал, пока я тебя не убедил тему сменить… Жаль, сейчас так же не сделать, нас ежеминутно прервать могут.

Ты колеблешься, не поддаваясь, даже когда я высвобождаюсь и тяну тебя к себе:

- Если Возлюбленные пришлют вызов, я по-прежнему за то, чтобы отклонить его. Нам есть куда отступить и незачем торопиться.

Я пугаюсь твоей решимости:

- Слишком много отдал? Говори честно, я тогда Моник наберу, и…

- Мне не нравится твоё состояние, – ты качаешь головой. – Я себя прекрасно чувствую.

Уф. Я весь обмякаю и прикусываю губу. Бороться с твоей настойчивостью или смириться?

- А я хочу принять. Ладно, если не ложишься, давай вставать.

Твои губы трогает тень улыбки. Потом ты встречаешься с моим недовольным взглядом – и укладываешься рядом. Обнимаешь меня и сам подставляешь под ладонь затылок:

- Разве я могу отказаться от твоего зова?

Я прижимаюсь к тебе – от плеч до колен:

- И хорошо, что не можешь.

Но у меня всё равно ощущение, что последнее слово осталось за тобой.

Ладони тёплые, обе, левая загорается сразу же, как только с твоими волосами соприкасается… Ты вздыхаешь от удовольствия, горячие мурашки по нам обоим расходятся одинаково, только у тебя по шее, а у меня от запястья к локтю.

- Не открывай канал, – просишь севшим голосом. – Рицка, слышишь?

- Не буду, – возвращаю тебе потраченное, а хочется… – Может, Моник ошиблась и нет у нас сегодня боя? Я бы к тебе с идеей нового рисунка пристал.

Ты улыбаешься:

- Какого?

Не успеваю ответить: слух разрывает скрежещущий писк.

Ты мгновенно закрываешь мне ладонями уши, точно как в прошлый раз. Сосредоточиваешься, принимая вызов, чтоб звук стал хоть на треть тише, и добавляешь:

- Расскажешь, когда вернёмся.

Я медленно киваю, не отстраняясь от твоих рук:

- Соби…

- Не бойся, – прерываешь ты твёрдо. – Мы справимся.

Если они поняли, что мы сделали…

Если запросили в Торнадо – или в Выжженном Поле – консультацию…

Если…

Я не верю в предчувствия. Мы побеждали их. Каждый раз. Остался последний.

- Помни, им нечего терять, – я сглатываю, превозмогая впивающийся в барабанные перепонки звук. В любом случае я его больше не услышу. Что бы ни было, это их последний вызов на бой.

- Знаю, – ты на секунду сжимаешь губы. – Уточняющие приказы?

- Справиться, – я медленно поворачиваю голову влево-вправо, отодвигая защиту твоих ладоней. – Действуй наверняка. Победи.