Скоро воскресенье, сегодня уже четверг. Брат обещал выбраться на выходные, и мы все вместе поедем в Диснейленд, папа дал слово. Мама сказала, что мы мальчишки, которые никогда не повзрослеют…

Я пробираюсь между шуршащими лентами на этаж и иду до поворота, за которым расположен щиток. Странно, дверца закрыта. Видимо, уже всё починили, а я опоздал. Жалко. Вздыхаю, дёргая за ремень сумку, почти поворачиваюсь, чтоб идти к лифту, и из самой дальней квартиры появляется человек.

Он не видит меня, и я не знаю, почему пячусь. Понятия не имею, зачем вдруг отпрыгиваю за угол и зажимаю себе ладонью рот и нос, чтоб не было слышно дыхания: мне внезапно становится страшно, неописуемо страшно, хочется заскулить, сползти на пол и спрятать голову между коленками. Будто за окнами больше не солнечное утро, а вообще… вообще выключили солнце.

Если он пойдёт к лифту, он наткнётся на меня. Если попробую убежать, меня услышат. Мгновение мне кажется, что слышат уже сейчас.

Мне никогда не снятся кошмары, я не боюсь смотреть ужастики, Сэймэй пытается меня приохотить, а я ему отвечаю: если не бояться, можно победить кого угодно. Хоть кого. Брат всегда после этого радостно смеётся и чешет меня за кошачьим ухом. И говорит, что я храбрый. А сейчас я будто внутри страшного сна или фильма. И никакой храбрости во мне нет, все поджилки трясутся. Главное, не делать резких движений. Я сейчас разуюсь и босиком прокрадусь обратно к лестнице, а там если что притворюсь, что и не был на девятом этаже. У меня дома мама. Я не боюсь. Главное, убраться отсюда, пока человек, спину которого я видел, не решил уехать на заново пущенном лифте. Вот только сил шевельнуться нет, все мускулы противно дрожат.

Я, наверное, не меньше минуты стою, прижавшись спиной к стене. А потом… Не знаю, кто или что заставляет меня высунуться из-за угла. Должно быть, любопытство побеждает мою странную панику. То есть нет… паника его усиливает.

Я выглядываю и даже рот приоткрываю: на этаже пусто.

Я изумляюсь настолько, что огибаю поворот, опять дохожу до щитковой дверцы и дотрагиваюсь до нее ладонью. Стою и растерянно моргаю: больше поворотов нет, коридор заканчивается тупиком. Отсюда некуда уйти, и деться некуда. Ни одна дверь не хлопала, замки не проворачивались – я бы услышал. Слепой, убивающий мысли страх вдруг возвращается с такой силой, что мне делается нечем дышать. Сердце бухает в висках и в горле. Я зажмуриваюсь и не открывая глаз пячусь назад. Прочь отсюда. Подальше. Не смотреть даже сквозь щёлочку в веках. Всё в порядке. Всё нормально.

Вот только я снова не один.

Резко распахиваю глаза. Человек вернулся, или это уже другой, и из вновь распахнутой двери угловой квартиры выходит второй. Они смотрят на меня, но у них нет лиц. Смазанные черты, как бывает, если нарочно в фотошопе стирать, а взгляды ощущаются, будто камнем в лоб бросили. Я стараюсь проморгаться, а они одинаково наклоняют головы и делают шаг вперёд.

И площадка исчезает.

…У тебя тёплые и очень жёсткие ладони. И внимательные глаза. Будто туман редеет, возвращая нормальную реальность. Я прерывисто вздыхаю:

- Больше ничего. Я честно пытался.

Ты киваешь, не отпуская мои запястья:

- Выходим.

Ты сворачиваешь Систему, комната стремительно сжимается до обычных размеров, становится светлее и…

- Ты прав был, – говорю я глухо. – В Системе спокойнее.

- Это твоё наблюдение, – ты меняешь позу, прислоняешься к стене и решительно укладываешь меня спиной к себе на грудь. – Я лишь логически развил его.

Закрываю глаза. Ты почти неощутимо укачиваешь меня, дыша в волосы, и судя по отсутствующему тону, обдумываешь услышанное. Я описывал что видел, будто снова пережил. У тебя действительно талант… Вот и опробовал твой гипноз на себе по-настоящему.

- Спасибо, что доверился мне, Рицка, – будто считываешь ты мою последнюю мысль. – Очень страшно было?

Я слабо улыбаюсь и трусь затылком об твой подбородок:

- С тобой, что ли?

Ты меня приучил, что даже самый страшный сон можно изменить.

Ты целуешь меня в макушку:

- Хорошо. Тогда признаюсь, что во время твоего рассказа я волновался сам.

Я пробую представить себе причину. Получается не особо:

- Боялся, что я не выйду обратно?

Это ты себя не видел, когда в прострацию впадал, некстати мелькает в голове. Ни за что не озвучу.

- Нет, – откликаешься ты задумчиво. – Я обещал, что поймаю тебя. Моё слово тебе всегда в силе. Я опасался, что воспоминания окажутся слишком болезненными.

Хочется фыркнуть, но я только обессиленно вздыхаю, окончательно на тебя укладываясь:

- Соби, да неважно, какими они были бы. Их всё равно нет.

Но ты и правда… повелеваешь словами. Ни у кого больше провести меня вглубь не получилось бы.

- За три сеанса ты выстроил в памяти почти цельный эпизод, – не соглашаешься ты по-прежнему отрешённым голосом. И сцепляешь в замок ладони над моей диафрагмой. – Думаю, если будем продолжать…

- Не будем, – прерываю я твёрдо. Ты, кажется, удивляешься:

- Но почему?

Если б у меня сейчас силы нашлись, я бы точно рассердился.

- Я ведь сказал уже, Соби! Не нужны мне эти первые десять лет. Понять бы, кто их у меня вырезал, и всё!

Я добрал фактаж по школьным предметам, пока постепенно возвращалась память. А потом встретил тебя и ты, как сформулировала бы Кацуко-сан, занялся моей социализацией. Я помню маму и Сэймэя в этой жизни. Помню, как ушёл от нас папа, как всё изменилось. Помню гибель брата. Первого Рицки больше нет, и мне не нужны его впечатления.

- Всё, что я знаю – знаю от тебя, – продолжаю я, отдышавшись. – Пускай так и будет. Только, Соби…

- Да? – ты меня сейчас пополам переломишь.

- Кто и зачем?

Ты некоторое время медлишь перед тем, как ответить, раз за разом проводишь ладонью по моей руке, от плеча к локтю, задеваешь кончиками пальцев верхний кандзи Имени:

- Думаю, ты попал под зачистку. Ты был ещё совсем ребёнком, вероятно, в Горе тебя даже не поставили на тот момент в списки планируемых учеников. Но брат Возлюбленного наверняка должен был оказаться паранормом, мы наследуем наши способности…

- Ты по-прежнему уверен, что они у меня от отца? – встреваю я негромко. Не могу представить в Семи Лунах ни его, ни маму.

- Несомненно, – отзываешься ты убеждённо и очень холодно. – У него хороший ментальный щит, но сферу поражения он практически не глушит. А Аояги-сан не наделена силой.

Ты всегда неизменно уважительно говоришь о маме. Единожды настоял, чтоб всегда сопровождать меня, когда я к ней хожу, и с тех пор ни разу не нарушил вежливого тона. Я знаю, что ты искренен. А вот о папе предпочитаешь не упоминать вообще. Я, собственно, тоже. Мы с ним в год перед отъездом виделись, и ничего приятного в той встрече не было.

Мама, когда я зимой восьмого класса без ушек пришёл, оглядела нас обоих и рассмеялась. Мы растерялись, а она заявила, что так и предполагала, что дольше моего девятого класса мы не продержимся. У тебя, когда ты это услышал, сделалось замечательное выражение лица: замешательство, радость и страшное смущение. А мама добавила, что у неё снова два сына.

«Она доверяет мне из-за гипноза, Рицка, – сказал ты, когда мы вернулись домой. Голос у тебя был грустный. – Боюсь, без моего изначального влияния реакция онээ-сан была бы иной». Я только хмыкнул: при этом-то разговоре ты гипноз не задействовал! То есть мама говорила искренне. Ты вздохнул и попробовал возразить. Напомнил, что ещё при знакомстве ей внушил, что мне с тобой безопасно. «Мама верит, что тебе спокойно со мной, Рицка. Поэтому…»

«А мне действительно спокойно, – перебил я. – Пока у тебя мнительность не включается». Ты умолк на полуслове и чуть заметно улыбнулся: «Снова упрекнёшь, что я слишком много думаю?» «Зачем, – я вздохнул, – ты вроде сам понял».