- Нет, – отвечаешь на твой вопрос. – Я уже не изменюсь. Там всё чужое, понимаешь?

Настоящее здесь.

Ты чуть слышно вздыхаешь, и я поднимаю глаза:

- Прошлое – только прошлое.

Вместо ответа ты крепко меня обнимаешь.

- С вопросом «зачем» разобрались, – пробую я подытожить несколько минут спустя. – Попутно вникли, для чего я был в Горе нужен…

Я застываю на полуслове и часто моргаю, как будто под веко попала соринка. Ты отстраняешь меня, не выпуская из объятия, и встревоженно заглядываешь в лицо:

- Рицка?

Я торопливо накрываю тебе ладонью рот. Ты не протестуешь, только беспокойно хмуришься, ожидая, пока я соберусь с мыслями. И когда заговариваю, в точности как я выдыхаешь, задевая дыханием моё запястье.

- Соби, – я прикусываю костяшку пальца, чтоб согнать дрожащую улыбку, – раз за моей амнезией стоит не Гора… и там хотели вытащить, что я видел… То есть ни с чем мою амнезию не соотнесли, ни с какой операцией… У меня есть идея, отчего я всегда чувствовал слежку Нисея.

- Китайцы, – произносишь ты тихо и ошеломлённо. Это не уточнение, ты всегда схватываешь быстрее меня. – Смазанные черты означали скрытые сферы поражения. Конечно, как я не сообразил! – ты ударяешь кулаком по колену. – И в Лунах не засекли ни их появление, ни действия.

- Но у Нисея же никогда черты не расплывались, – возражаю я неуверенно.

- Акаме мы видели уже с активированной сферой, – напоминаешь ты нетерпеливо. – К тому же девять лет назад ты не подозревал о своих способностях, а они меняют зрение. Ты же помнишь, как начал отличать Бойцов от Жертв вне Системы?

- Угу, уже в Париже, и то не всегда… Ладно, ясно. Значит, Луны китайцев прозевали.

- Определённо.

Когда в Лунах обо мне узнали, поняли, что чью-то вылазку прохлопали. Боевики из Факелов кого-то убрали, из своих же, наверное, и уже уходили, когда я по пути попался. Мне поставили блокаду, как человеку… хорошо, что я тогда ещё не проснулся.

- Будь ты обычным ребёнком, твоя травма так и осталась бы неизвестной, – ты качаешь головой, спохватившись, что сам предложил это больше не обсуждать, и порывисто выпрямляешься. Одна ладонь ложится мне на спину, вторая на затылок: – Но ты донор, и я пришёл служить тебе. И в Горе немедленно завели досье.

- Ну да, – соглашаюсь я тебе в плечо. – Как ты говоришь, случайности всегда закономерны.

Ты сухо, без веселья смеёшься и из всех сил меня обнимаешь.

А Сэймэй спустя пару лет подался в Торнадо. Ну и чувство юмора у моей жизни.

Интересно, что он обо всём этом знал? Теперь уже не спросишь, заклинание с каждым днём усиливается в действии. Моник вчера сообщила, что надо выждать последние трое суток. У бывших Возлюбленных останется бытовая память, а силовая уйдёт в яркие сны – с звуками, запахами, ощущениями. После изгладятся и они… вслед за Именем и ненавистью.

Представляю и скриплю зубами. Что угодно бы предпочёл, любые оковы, любой минус, как ты истощение называешь… Только не потерю памяти – этой памяти.

Ты спохватываешься, ослабляя объятие, и ласково проводишь по мне рукой, от темени до самой поясницы:

- Рицка?

- Ничего, – это не я, между прочим, вцепился, мог бы сделать вид, что вздоха не слышал. Дождёшься от тебя.

Я отбрасываю за спину тяжёлые волосы, и ты тут же с готовностью зарываешься в них обеими руками.

- Как считаешь, стричься не пора?

- Нет, – отзываешься ты, не дожидаясь, пока я закончу фразу. – Мне всё нравится.

Я фыркаю твоей поспешности:

- А помнишь, как Кио обзывал нас фетишистами?

Ты распределяешь мои пряди на пальцах:

- Мм… нет. Когда это было?

- Когда я начал хвост завязывать, – я вслушиваюсь в мерный стук твоего сердца. – А ты меня за него постоянно дёргал.

- Я не дёргал, – уточняешь ты абсолютно серьёзно. – Я проверял, что хотя бы один из двух у Рицки остался точно.

Я поднимаю голову, встречаюсь с твоим невинным взглядом и захожусь неудержимым хохотом.

Ты тоже смеёшься, обхватываешь меня обеими руками и опрокидываешь на кровать, сразу накрывая собой:

- Ты отказывался назвать предназначение хвоста. Мне пришлось определить его самому.

- Чтоб удобно было меня хватать, – я никак не могу успокоиться, – в твоём случае всё было предельно ясно!

- Ну да, – соглашаешься ты и даже киваешь, – но ты отчего-то не желал озвучить.

- С чего бы, правда? – я изворачиваюсь в твоей хватке, выползаю и сам на тебя наваливаюсь. Ты довольно улыбаешься, не сопротивляясь:

- Не знаю. Поэтому я назначил его функцию сам.

Я тщусь вознегодовать, а ты с интересом ждёшь, получится или нет. Ладно. Я сдаюсь, склоняюсь сверху и нахожу твои губы.

Мечтаю вернуть время, когда мы дома просто отключали телефоны. Уже забыл, когда удавалось в последний раз, а в обозримом будущем и не светит: если он точно прекратит звонить, осталось чуть-чуть подождать, то Моник… И учеба в Листьях… Как мы жить будем?!

Не отпускай меня, не отпускай, Соби…

«Не буду трубку брать».

Не могу от тебя оторваться. Не надо было ставить на него отдельную мелодию. И переименовывать тоже. Не думал бы, кто звонит, и всё.

Ты неостановимо целуешь меня, удерживая за плечи, и ногой успел поймать, чтоб я не вырвался… Да была охота!

«Ответь», – предлагаешь вполшёпота.

Почти не слышу твою мысль, вжимаюсь в тебя, тёплые мурашки расходятся по спине, по плечам…

«Рицка, – у тебя ресницы сомкнуты и ноздри трепещут, – ответь. Я не хочу, чтобы тебе пришлось ему перезванивать».

Я с трудом прерываю нас обоих и с всхлипом перевожу дыхание:

- Соби, ты в уме? С какой стати мне ему перезванивать?

Ты открываешь затуманенные глаза:

- Иначе ты будешь нервничать, что не в курсе происходящего. Ответь.

Вот и спорь с тобой.

Я заставляю себя приподняться, дотягиваюсь до тумбы и за брелок сдёргиваю с неё надрывающийся мобильный. Возвращаюсь обратно, и ты обнимаешь меня верней прежнего:

- Я здесь.

У этого человека нет представления о вежливом вызове. Что по телефону, что по жизни. Он, наверное, гудков двадцать уже пропустил, но продолжает трезвонить.

Я разблокирую дисплей, на котором высвечивается «Возлюбленный»:

- Что тебе надо?

Сперва в динамике раздаётся кашель. Долгий, надсадный, я даже отношу трубку подальше – звук скребёт по слуху, как наждак.

- Нисей обещал помнить, что тебя ненавидит, – произносит наконец Сэймэй, тоже не тратя времени на приветствие. – А сегодня с утра назвал тебя моим младшим братом.

Я держу мобильный на отлёте и пытаюсь одновременно воспринимать слова Возлюбленного и наблюдать за твоим лицом: ты внимательно вслушиваешься в его речь. Передо мной вдруг мелькает картинка вечера после боя: сперва твои воспоминания Сэймэя в бою достали, а потом рикошетом по тебе ударили. Ты ещё заметил помертвевшим тоном, что это заслуженно… Да чёрта с два.

- Хуже, – сообщает Сэймэй, немного помолчав, – он спросил, как у тебя дела.

- Сочувствую, – откликаюсь я. Ты чуть усмехаешься сарказму в моем голосе. – Пожаловаться звонишь или выяснить?

- Что конкретно? – он вновь давится кашлем. Я пережидаю, пока отдышится, и язвительно уточняю:

- Как у меня дела. Нисей ведь ими интересовался?

- Да иди ты, Рицка, – тон Сэймэя внезапно меняется. – Я о другом.

Я привык к его переходам, но больше всего не люблю, когда в этом голосе появляются мягкие нотки. Неузнаваемые интонации меня когда-то от срыва спасли, вот пусть такими и остаются.

- Что тебе надо? – повторяю сквозь зубы.

- Проясни одну штуку, – он хрипло дышит в трубку. – О происходящем я вчера утром догадался, не совсем идиот. Почему меня этому не учили?