Я поблагодарила, а потом… Ладно, что уж – я Рицке смогла это написать, значит, сейчас точно смогу повторить ещё раз, хотя, может, проще поднять переписку в е-мейлах и запостить двумя цитатами… Но тогда мысли придется дописывать отдельно, ладно, фиксирую по памяти. В общем, я у Рицки прощения попросила: до меня лишь после полной смены обстановки, в безопасности Нима, дошло, как прозвучала у них на кухне моя фраза насчёт того, что я вроде как смогу выбрать между ним и Сэймэем. Что подло это было, и по-свински, и вообще я не понимаю, как эта идея мне в голову взбрела. А Рицка ответил, что я могу не беспокоиться, он не злится. Ему потом Соби объяснил, что это была изначально не моя мысль, мне её Сэймэй внушил, хоть и не особенно преуспел: я оказалась практически негипнабельной. Сэймэй этого знать не мог, да у него с гипнозом и без того не особенно удачно складывалось. Ничего себе «не особенно преуспел», ужаснулась я, прочтя. Я же несколько недель верила, что это мои собственные мечты и соображения, да и отпустило не сразу, а лишь когда Рицка сообщил, что всё позади. Совсем позади… У меня возникло за несколько дней до его письма ощущение, будто с рассудка какая-то пелена спадает. Если здесь существует какая-то связь, то это ужасно: получается, я уйму времени прожила как зомби. Уточнять, ясное дело, не буду, но чем дальше, тем трезвее я смотрю на вещи.

Рицке объяснил Соби. Именно Соби. Ума не приложу, что его всё же с Сэймэем связывало. Так и вижу мысленным взором: стоит Соби напротив Сэймэя, положив руку Рицке на плечо, и лицо такое… спокойное-спокойное. Как Рицка выразился, сидя в этом самом кресле, в котором я сейчас сижу и печатаю, когда я спрашивала, правда ли Сэймэй его брат: «был когда-то». Подозреваю, что «был» именно из-за Соби. А я дура… влезла в чужую игру и считала, что играю на равных. С завязанными глазами и не зная правил.

Возвращаясь к хронологии: вечером третьего июля я уехала от Констанс в Марсель. На прощание мы расцеловались, и она пообещала непременно быть у меня в гостях на Новый год. Грустно: мне никогда не думалось, что мы с Констанс близкие люди, а теперь мне кажется, она моя первая и единственная настоящая подруга. Ни о чём не выпытывала, в душу не лезла, кормила меня, как индюшку перед праздниками, таскала гулять… Я даже вес набрала немножко, а к щекам румянец вернулся. Так вот. Я приехала в Марсель, Жюстин, естественно, не обрадовалась, Шанталь прикинулась, что мы виделись позавчера, зато внезапно проникся моим видом отец. Сказал, что я шикарно выгляжу, стала удивительно взрослой и очень красивой. Похвалил мою стрижку, оценил купленные в Ниме джинсы – грех было не воспользоваться возможностью, как-никак даже названием ткань именно этому городу обязана. Я четыре пары взяла – и чёрные рэпперские, и блёкло-голубые скинни с множеством декоративных дыр, и классику с тёмно-жёлтой отстрочкой по швам, и ещё одни просто не могла не купить – трёхцветные, в смысле, из трёх видов денима: выбеленно-голубого, чёрного и ярко-фиолетового. Констанс только хихикала, пока я все их с восторгом мерила, а потом принесла к кабинке шикарную юбку-годэ с клиньями в пол, тоже джинсовую. Я и её схватила, разумеется – с моей новой бордовой водолазкой благородная бирюзово-синяя джинса с медными клёпками сочетается великолепно. В Марселе я специально к этому ансамблю купила бархатные сапоги под колено с мягкими бомбошками: девятисантиметровая шпилька при удобной колодке практически не ощущается. Сверху я в прохладные вечера накидывала плащ с пелериной и кружевной вуалью на капюшоне, в стиле «королева спешит на тайное свидание», а вокруг талии заматывала крепдешиновый летучий палантин. В общем, от моего облика мачеха так морщилась, когда мы все вместе дважды обедали в летнем кафе, что мне было даже приятно. А отец был в совершенном восхищении… Ах, папа, папа, я же всё понимаю. Я на маму стала похожа, да? Шанталь вся в тебя, веснушки, загар, крепко сбитая фигура, а я… Я будто и не ваша ни дочь, ни сестра. Ты ведь любил маму, папа, даже несмотря на то, что вы часто ссорились, зачем ты после её смерти женился на Жюстин?! Я никогда не спрашивала, только ревела в подушку по ночам несколько лет, а потом уехала, поступив в Сорбонну. Может, не следовало сбегать, Шанталь мне не простила. Жюстин ее по щекам нахлестала в прошлом году, когда сестра без ушек домой пришла: карманных денег на накладные не хватило, а свои, скинув, обратно не пришпилишь. Шанталь к тому моменту шестнадцать исполнилось, и так её унизить… Неудивительно, что они с Жюстин как кошка с собакой. Я сама не ожидала, что предложу прямо за столом: Шанталь, а хочешь в Париж? Снимем тебе квартиру, будешь работать. Поступишь в какой-нибудь коллеж, придумаем с формой обучения… Ну что ей в Марселе торчать, по большому счету? Школа-то окончена наконец. Жюстин взвилась, но я на неё посмотрела – и она внезапно передумала выступать и промолчала. Спасибо, Рицка, кажется, твой взгляд у меня удался. А Шанталь вдруг сделалась младше, растерянно поморгала и сказала, ковыряя ложечкой своё недоеденное пирожное, что подумает. Ну и подумала: через неделю позвонила мне из гостиничного холла, сказала, что пришла обсудить моё предложение. Я велела ей подниматься, мы устроились в номере, откупорив бутылку шампанского, и договорились, что в конце сентября она едет ко мне в Париж. Первое время поживем вместе, а дальше видно будет. Любовников я домой не вожу, ей выставила такое же условие. Сестрёнка согласилась. Она мне на днях должна отписаться, на какое число взяла билеты: из своего ателье уже увольняется. Шить я её и тут устрою куда-нибудь, руки у Шанталь растут из нужного места, а учиться надо. Можно было бы, конечно, и в Марселе, но отцу не до неё, а Жюстин стерва. Я же старшая сестра, жаль, что забыла об этом так надолго. Я у тебя есть, Шанталь, честное слово.

Я на равных обсудила её отъезд с отцом, он тяжко вздохнул и только спросил в заключение: Чарли мы тоже намерены забрать? Я ответила, что это даже не обсуждается: собака принадлежит Шанталь. Мне разрешено держать животных, поэтому шпиц однозначно меняет место жительства. Папа, ты хотел жить с этой женщиной – сам. Но я больше не стану делать вид, что она мне нравится, терпеть её хамство и равнодушие и позволять ей унижать мою сестру. А Шанталь я ещё в Сорбонну выпихаю, в конце концов, кто её научил получать отличные отметки в школе, а главное – зачем, если сейчас она…

Нет, я не назову её этим словом, оно не из моего лексикона. И у меня тоже бывали случайные связи, и неслучайные бывали, и вообще, вспомни Сэймэя – и никого больше никогда не будешь судить за глупости, не так ли, Клер?

С собственной учебой я тоже определилась: Рицка с будущего года пойдет на практическое право, а я выбрала теорию. Должно быть, встречаться будем совсем редко, но это через двенадцать месяцев. А пока…

Нет, я не жду сентября. И не стану караулить его за шторой у окна, дожидаясь, пока пройдёт, чтоб опрометью выскочить из подъезда и броситься следом. Я просто знаю: я его встречу. Первое сентября в этом году суббота, скорее всего, пересечёмся третьего, и я кивну ему, улыбнусь и пройду мимо. И если мне повезёт, он однажды сможет забыть, как я обидела его и Соби, я же правда, правда не нарочно. Я не буду искать общения с ним, я поумнела, по крайней мере, надеюсь на это.

Кстати, об идущем мимо Рицке. Я несколько раз писала в этом ЖЖ о том, что мне около него чудились яркие тропические бабочки. Отмечу ещё одно наблюдение и сделаю финальный вывод. Итак, после… – надо же, до сих пор передёргивает! – после похищения, когда они с Соби меня спасли… я впервые увидела Соби близко. И провалиться же мне на этом месте, у него в ушах оказались серебряные серьги! То есть суть не в этом, разумеется, у нас хватает парней с проколотыми ушами, суть – в том, что серьги эти были выполнены как раз в форме бабочек. Рицка в тот вечер был растрёпанный, точнее – взъерошенный, у него волосы густые, и когда на плечи падают, уши скрывают, поэтому не поручусь, у него самого мочки проколоты уже были или он позже пробил, но! Но! Когда он пришёл ко мне, чтоб объясниться и велеть уезжать, у него точно уже стояли в ушах серьги – и тоже бабочки, только немного другой формы!