- Без разницы, – заставляю себя принять вертикальное положение и потягиваюсь.

И настроение вроде в порядке, и ночь была… правильная, а будто дышать нечем. Обессиливают меня эти воспоминания. Надоело.

В два шага дохожу до кресла, переодеваюсь – ты привычно отворачиваешься. Знаешь наизусть, лучше чем себя, тебе меня видеть необязательно, чтоб представлять. А я долго краснел и мучился, прежде чем решился сказать: у меня под твоим взглядом всё из рук валится и мысли выдувает. Ладно вечером, а когда рабочий день впереди? Ты улыбнулся – так, что я вспыхнул – и пообещал учесть. И учитываешь, хотя сейчас я бы не заметил, наверное, если б ты и смотрел.

Надо прекратить щуриться от пробивающегося сквозь шторы солнца. И перестать зябнуть, в доме же тепло. Что тебе стоило остаться в постели, пока я не проснусь! Читал бы!

Кажется, чтобы спасти день, без помощи не обойтись. Вот бы ты догадался.

Иду к ванной, не поднимая глаз, пытаюсь просочиться мимо – и ты меня останавливаешь. Привычно закатываешь рукав водолазки, берёшь меня за руку и напрямую соединяешь нам Имя. Активация приливает теплом к кончикам пальцев, выпрямляет спину, трогает мурашками виски. Облегчение такое, что секунд пять не могу тебя прервать. Ты не соразмеряешь, сколько надо, предлагаешь, сколько есть…

Нет, довольно. Нельзя больше. Остальное само придёт.

- Хватит. Спасибо.

- Не за что.

Чищу зубы, прислушиваясь краем уха к происходящему на кухне: ты ставишь на плиту турку. Что будет, какао или шоколад? Я то и другое люблю одинаково ещё с тех пор, как ты меня в «Токивадо» с французским рецептом познакомил. Единственный вид сладкого, который не надоедает. Я так и не научился его правильно варить, сдался после очередной попытки. Думал, предложишь попробовать снова – а ты обрадовался, что я бы лучше пил сваренный тобой. И сказал, что ловишь на слове. Я несколько удивился твоему азарту, но согласился, естественно.

Так шоколад сегодня или какао?

Вытираю лицо, раздираю расчёской волосы и иду на запах и музыку. Жалюзи подняты, за окном сияющий зимний день, и кухня совсем не мрачная, как вчера ночью.

- У нас есть пара салатов и суп с клёцками, – сообщаешь ты из-за дверцы холодильника: видимо, изучаешь содержимое. – При желании можем приготовить паэлью.

- Можем, – я падаю на табуретку, подтягиваю к груди колено. – Но ты помнишь, что у нас в планах Юйко?

- О, – ты выпрямляешься. Неужели забыл? – Ты прав, это осложняет дело.

- По-моему, осложняешь ты, – я пожимаю плечами. – Доставай салаты, доедим, пока не испортились, и круассаны. У нас остались позавчерашние.

Ты фыркаешь, извлекая из глубин холодильника пару пластиковых контейнеров:

- Рицка, круассаны должны быть свежими. А с третьего дня они уже, наверное, деревянные.

- Да ну тебя, – я вскакиваю, распахиваю стенной шкаф. – Хлебницу ты закрываешь как сейф, что им сделалось? Ну подсохли, тоже проблема! С кофе сойдут.

- Хорошо, как скажешь.

Я останавливаюсь на середине движения. Поворачиваюсь, нашариваю позади себя комод и вцепляюсь пальцами в столешницу.

- Соби… В чём дело?

Кажется, моя реакция тебе не нравится. А как мне не нравится твоя формулировка!

- Ни в чём, – ты испытующе смотришь на меня и отворачиваешься, открывая контейнеры с салатами: – Просто хотел убедиться, что всё нормально.

Достаю пакет с круассанами, подхожу:

- Убедился?

Ты качаешь головой:

- Не вполне.

- Ну и камертон у тебя, – я стукаю одним из круассанов по столу, проверяя на съедобность. Звук не громкий, и ладно.

- Странное удивление, Рицка, – тон у тебя непринуждённый, а вот движения… Ты вообще замечаешь, что делаешь, или внезапно увидишь сервированный стол? – Мы связаны, я должен чувствовать тебя. Это логично.

Угу, помню я, как в большинстве пар друг друга чувствуют. И как на нас всегда смотрели – тоже. Мы не норма.

Что-то никак сегодня картинки из «Мохавы» не блёкнут. Ловишь моё настроение, да?

- Сдаётся мне, в Горе бы с тобой не согласились, – отвечаю на последнюю фразу, пока ты снимаешь с конфорки джезву.

- У меня было нестандартное обучение парному взаимодействию, – ты неторопливо заполняешь мою высокую кружку. – Поэтому мне легче ориентироваться на состояние Жертвы.

- Соби, – я враз сипну, выходит злее, чем хотел, – не хвали… его методику.

Ты застываешь – весь, совсем, даже ресницы не вздрагивают. Только шоколад льётся с носика джезвы.

Зря я, конечно. Но ни слова обратно не возьму.

- Как скажешь, – произносишь ты наконец, опуская глаза. Уже всерьёз, не для проверок – по мне же видно, когда из себя выхожу.

Мне нельзя тебе напоминать о положении при Сэймэе.

А тебе лучше никогда не говорить о…

Ты отходишь поставить джезву в раковину – и остаёшься там, не оборачиваясь.

- Но я всё же чувствую тебя, Рицка.

Я пинаю стену – от души, чтоб удар в ногу отдался. Потом перевожу дыхание и пинаю ещё раз. Подхожу, останавливаюсь у тебя за спиной и не знаю, на что решиться.

- Сменим тему? – предлагаешь ты тихо. Мне хватает просительной интонации – обнимаю тебя, крепко, прижимаюсь щекой к плечу:

- Давай. Я не нарочно… Никак не проснусь, наверное.

- Я понимаю. – Ты осторожно поворачиваешься, обхватываешь ладонями мои локти: – Позволь, я всё же разбужу до конца.

Дурацкая память, дурацкая привычка не разделять, что было и что стало. И вообще это слабость.

- Не вини себя, – ты протягиваешь руку. – Иди сюда. Нам станет легче.

- Тебе-то почему?

Ты не отвечаешь и ждёшь.

Помедлив, я подставляю тебе левую руку. Твои пальцы соприкасаются с моими и сразу скользят вверх – дальше. Сфера нам дома не нужна, а вот…

Ты улыбаешься, отвечая на немую просьбу, поднимаешь свободную ладонь, и над ней возникает прозрачная синяя бабочка. Я всматриваюсь в переливы цвета на сложно вырезанных крыльях, бабочек становится три, затем пять… дальше я не считаю.

Мы не двигаемся, пока руки не перестают магнититься друг к другу, но я и тогда не отхожу. Ты нашел не прочёсанную прядь в моём наскоро собранном хвосте и сосредоточенно распутываешь. Мне нравится, как ты при этом смотришь: внимательно и спокойно, будто краски смешиваешь. Музыка из колонок попадает в такт нашему дыханию – или оно само выровнялось под её переходы.

«Спасибо», – я глубоко вздыхаю и добавляю вслух, чтобы увести разговор:

- Как тебе «Enigma» не надоедает? Под неё же только медитировать.

- Если хочешь, поставь что-нибудь другое, – ты недолго раздумываешь и решительно стаскиваешь с моих волос резинку. – Можно включить «Depeche Mode».

- Неужели понравилось? – я как можно незаметнее подстраиваюсь под твои поглаживания.

- «Only When I lose myself» – очень, – ты невозмутимо дожидаешься, пока я соотнесу название с музыкой. А потом очень радуешься, наблюдая за моим лицом.

Садист. Я знаю, ты нарочно!

Этот текст ты мне сам перевёл, синхронно. Мало того что я обстоятельства до сих пор помню – у меня теперь на ритм песни такая реакция, что не оправдаешься ничем. Нас тогда из реальности вышибло вместе, на одном вздохе…

- Пусть уж лучше «Enigma» будет, – бормочу я себе под нос, игнорируя твой смех. Собираюсь с силами и вылезаю из твоих рук: – Соби! Половина двенадцатого! Во сколько мы вообще из дому выберемся?

- Как только позавтракаем, – ты удовлетворённо дёргаешь меня за прядь, которую успел заплести в косичку.

После того как у меня не стало кошачьих ушей, ты недолго искал, чем можно развлекаться у меня на голове. И когда я хвост делаю, тоже радуешься, больше чем косе.