- У меня и так будет уйма впечатлений! – вмешивается Юйко. – Скажите, что за жетон и что за дикие деньги? Я сама оплачу!

- Нет уж, – я пытаюсь тебя пересмотреть и хмурюсь. Ты делаешь вид, что веришь. – Мы угощаем!

- Мы угощаем, – повторяешь ты – и внезапно мне улыбаешься, чуть-чуть, но я вижу. Нечестно!

Ладно, если хочешь эту утку…

- Не было такого условия! – Юйко хлопает ресницами, переводя взгляд с тебя на меня. – Я думала, вскладчину платим!

- Не-а, – я придвигаю к ней меню. – Выбирай, что нравится, и всё.

- Сговорились, – она пристально разглядывает нас снова. – Я заметила!

- Зачем, – ты качаешь головой и продолжаешь на меня смотреть – так, что хоть под стол лезь. – Просто у нас с Рицкой часто сходятся мысли.

Иной раз как сойдутся, никакой связью не отговоришься.

Делаю страшные глаза: прекрати! Ты улыбаешься заметнее и смотришь в сторону. Я перевожу дыхание.

Юйко утыкается в меню:

- Где тут ваша утка. Сейчас… – Находит она быстро, это фирменное блюдо ресторана. – С ума сойти, двести двадцать долларов! Да на такую сумму я неделю проживу! И без жетона обойдусь! Пусть хоть золотой обещают!

- Зато именной. Ощутила бы себя членом клуба, – неожиданно для себя предлагаю я. Когда ты успел меня переспорить? – Точно не хочешь?

- Сто процентов! – глаза у Юйко по-прежнему круглые. – Давайте что-нибудь другое!

В итоге она выбирает ризотто и смешной салат из зелени, под которой прячутся кусочки крольчатины и осьминоги, а сверху рассыпаны звёздочки из манго и клубники. Ты заказываешь лазанью, я прибавляю шампиньоны в сметанном соусе – надеюсь, их можно есть. Когда мы здесь отмечали твои двадцать шесть, я предоставил выбор тебе, и это была как раз лазанья. Сейчас хочу попробовать что-то ещё.

Глинтвейн приносят в высоких прозрачных бокалах с крохотными ручками около коротких ножек. В руки их взять невозможно: во-первых, обжигающе горячо, во-вторых, не ухватишься, в момент разольёшь. Французы тянут глинтвейн через соломинку, но они вообще много глупостей делают. Я дотрагиваюсь до стеклянного бока пальцем и решаю подождать, пока немного остынет. Я люблю пить через край.

Юйко, видимо, тоже, так что мы на пару обжигаем губы, отхлёбывая по чуть-чуть. Ты взглядом указываешь мне на соломинку, но я отказываюсь. Сам так пей, а я посмотрю. Ты пожимаешь плечами: как хочешь.

Юйко постепенно разрумянивается – уже не от холода, а от тепла внутри.

- Вино, корица, гвоздика, – определяет она навскидку. – Лимон или апельсин… Но пропорции не угадываю!

- Тебе их никто и не скажет, – я откашливаюсь, глинтвейн слегка кислит. – Секрет фирмы.

- Жалко, – пригорюнивается она. – Я дома хотела приготовить.

- Я пришлю тебе рецепт, Юйко-тян, – ты берёшь бокал, будто он вообще не жжётся, и даже пьёшь – мелкими ровными глотками. Как это называется вообще? И ещё мне соломинку предлагал! – Мы с Рицкой варим глинтвейн сами.

- В смысле ты варишь, а я тебе мешаю, – уточняю я. – Примерно как шоколад.

- Ты мне никогда не мешаешь, – мне вдруг кажется, что во взгляде у тебя по-прежнему упрёк. Нет – просто до сих пор стыдно. Я отворачиваюсь:

- Скинь тогда рецепт Юйко на электронку.

- Конечно.

- А как переводится «Тур д'Аржан»? – спрашивает Юйко полчаса спустя. Я с интересом слежу, как она держит вилку. У меня движения так же выглядят или уже нет, потому что я научился ею пользоваться на автомате? Палочками-то ем только дома.

- «Серебряная башня», – я отставляю в сторону салатную тарелку. Хорошо, что можно не доедать, порции огромные. Европейцы любят, чтоб еды было под край, никогда этого не пойму. Но здесь, по крайней мере, всё красиво разложено.

Лазанью ты заказал нам обоим, а шампиньоны мы взяли на всех. Юйко с завистью поглядывает, как ты управляешься с европейскими приборами: иначе многослойное тесто, проложенное мясом и сыром, не разделится. Его в любом случае надо резать. Я, наверное, тоже смотрю слишком внимательно, потому что ты вдруг поднимаешь голову. Я не готов просить при Юйко, но можно же и иначе…

«А мне не порежешь?» – указываю взглядом на свою тарелку.

Ты секунду молчишь, следя за тем, как я кручу в пальцах столовый нож, и предлагаешь:

«Если хочешь, давай поменяемся».

«Хочу».

И как это будет выглядеть без единого произнесённого слова?!

- Рицка, отдай мне свою лазанью, – предлагаешь ты спокойно. – И возьми мою. Если ты не против.

«Спасибо».

«Ну что ты», – ты забираешь у меня тарелку и на секунду задерживаешься пальцами около запястья.

- Красиво, – пробует Юйко ризотто. – И вкусно, – добавляет с набитым ртом, стараясь говорить разборчиво.

- Между прочим, это итальянское, а не французское блюдо, – подкалываю я.

- Ну и что? Я раньше не ела! – она отпивает постепенно стынущего глинтвейна и радостно отмечает: – О, уже не жжётся! Чокнемся?

- Зачем? – я недоумённо смотрю на нее. – Мы же давно пьём!

- Все чокаются, – возражает Юйко уверенно, – я тоже хочу. Давайте опять за то, чтоб чаще встречаться!

Ты молча поднимаешь бокал. Таким движением, что я вдруг чувствую – если постараться, эту фразу можно превратить в заклинание. Я хорошо усвоил твои пояснения про аутотренинги. Ты, правда, рассказывал однажды, что авторежим тоже аутотренинг, в последней стадии сосредоточения… Но этого я предпочитаю не знать.

Юйко, кажется, беспокоит повисшая пауза. Она смотрит на тебя, на меня, набирает в грудь воздуха и решительно стучит вилкой по краю бокала, привлекая наше внимание:

- И чтоб всегда по хорошим поводам!

- Верное уточнение, – бормочу я. Стук стеклянных стенок глухой и какой-то пластмассовый, бокалы пока больше чем наполовину полные. Но глинтвейн действительно подстыл: вино сделалось более терпким, а запах корицы – явственным.

- Значит, так и будет, – ты без усилий разрезаешь уже мою лазанью.

- И все-таки вы теперь не такие как раньше, – заявляет Юйко неожиданно, наблюдая за твоими действиями.

- В чём именно? – мне мгновенно вспоминается недавняя прогулка. А ещё я почему-то как наяву слышу твоё вчерашнее предостережение, что мы изменились. Может, ты имел в виду, что мы стали другими в глазах друзей?

- Вы спокойней теперь, – формулирует она, подумав. – Особенно по Соби заметно.

- По нему? – невольно удивляюсь я. – Не по мне?

Она быстро крутит головой:

- Ты почти не изменился. А вот Соби… Он раньше только на вопросы отвечал, а сам говорил мало-мало.

- А-а, – даже стараться представить разницу не буду. – Так это когда было!

- Дома ещё, – подтверждает Юйко и тут же одёргивает себя: – Ну, в смысле в Японии.

В Японии… Я взглядываю на тебя. А знаешь, Соби, это здорово, что машины времени не существует.

Молчание, пока не спрошу, а то и после, и фразы, от которых мне холодно делалось. Ничего своего и бесконечное терпение. А потом Имя.

Ты уже в моем седьмом классе понемногу заговорил. Со мной. Правда, внешне результаты долго не проявлялись, вот Юйко и смотрела на тебя, как на живую статую Будды…

Кажется, полчаса назад я рассуждал, что ей о нас много известно.

Я с усилием улыбаюсь:

- Это было давно и неправда. Во времена хвостов и ушек!

- Ага, – Юйко с готовностью кивает, – я себе до сих пор иногда с хвостом снюсь! Что у меня вся одежда взрослая, и я не знаю, куда его деть… Соби, а среди твоих учеников многие с ушками?

- Пожалуй, нет, – ты задумчиво дотрагиваешься до дужки очков. – Я не высчитывал, Юйко-тян.

- Я прекрасно помню, как я первый раз тебя увидела, – продолжает Юйко весело. – И подумала: надо же, у Рицки-куна взрослый друг!