- А уж что я подумал, – бурчу я, поддевая очередной кусок лазаньи. Смотрю только в свою тарелку и старательно не слышу, как ты фыркаешь. Ещё смеёшься… Незабываемые обстоятельства выдались, конечно, но смешного-то что!

- Соби, а свои ушки ты помнишь? – не унимается Юйко.

Я чуть не давлюсь. Этого вопроса я не ждал. Я к нему не готов. Ты наверняка уйдёшь от ответа, но…

- Я слишком рано их лишился, – откликаешься ты светски. – Нет, Юйко-тян, не помню.

- Рано, – тянет она задумчиво. – Ну, я тоже не поздно, через год после Рицки, но до сих запросто себя с ними представляю!

- Соби же и старше нас, – я изо всех сил пытаюсь убрать из голоса напряжение. Ты продолжаешь улыбаться – и выпрямляешься на стуле. Значит, не удалось.

Рано – это нестрашно.

Страшно, когда у одного они сваливаются с головы, а у второго остаются.

- Верно, я постоянно забываю, – Юйко закидывает ногу на ногу, поправляет тщательно разложенную на коленях салфетку. – Кажется, теперь мы ровесники.

- Именно так, – ты даже вилку не сжал. И за руку тебя сейчас взять нельзя… а так хочется. – Ровесники – люди с возрастной разницей около десяти лет. У нас меньше.

- А кто твои ученики? – Юйко расправилась с половиной ризотто и выпила почти весь глинтвейн. Он вроде бы не должен ударять в голову, но после дня на холоде… – Студенты, вроде нас с Рицкой? Или к тебе и школьники ходят?

- В основном студенты, – ты улыбаешься, глядя в её блестящие глаза. Наверное, прикидываешь, что надо будет проводить. – Школьников пока четверо.

- И нравится тебе их учить? – Да, Юйко точно захмелела. На моей памяти она чуть ли не впервые забрасывает тебя вопросами.

Ты сразу киваешь:

- Разумеется. Мне всегда хотелось преподавать.

Не могу удержаться, просто не могу – опускаю руку под стол. Задеваю кончиками пальцев твоё колено, и у тебя вдруг вздрагивают ноздри. Убрать?.. Я отдёргиваюсь, но не успеваю, ты быстрее. Ловишь моё запястье – как только успел нож положить. Ладно, я возвращаю ладонь обратно. Ешь спокойно, в меня всё равно пока больше не лезет.

- Ух ты, – Юйко ничего не замечает и восторженно разглядывает тебя. – Совершенно не представляю тебя преподавателем! И сколько дней в неделю ты работаешь?

- Все, кроме выходных.

- Ого! А на себя время остаётся?

- В каком смысле? – уточняешь ты.

«В прямом», – я невесомо двигаю пальцами. Ты выдыхаешь, смотришь на меня и поворачиваешься на стуле, чтоб оказаться ближе. Хорошо, сам напросился.

Я перемещаю ладонь выше.

«Рицка…»

«М?»

Ты качаешь головой:

«Нет… ничего. Продолжай».

И продолжу… Зачем ты это сказал!

- Ну, в смысле на свои картины и на домашние дела, – разъясняет Юйко, подперев кулаком щеку. Она говорит певуче и чуть громче обычного. Два француза за соседним столиком бросают на нас взгляды, но не подходят. Очень правильно.

Как она сказала – на свои картины?

Я со стоном роняю лоб на руку. Ты даже пугаешься:

- Рицка, что такое?

- Её надо было сводить на твою выставку! – Как я не подумал?! Чёрт бы с нею с Сорбонной! – Может, завтра?

Выбор между плохим и худшим – упустить последний выходной и не показать ей галерею… Уж она-то знает, что символизируют икебаны!

Юйко что-то прикидывает и опускает голову:

- Завтра… Ой, мне очень-очень жаль… Но я скорей всего не успею… Ты же сказал, что вы скорее всего будете заняты, и я вспомнила, что не съездила к Триумфальной арке, а до обеда мы с девочками планировали посетить Лувр. Как же быть?

- Не страшно, Юйко-тян, – отметаешь ты её извинения. – Ты видела достаточно моих работ, чтобы представлять и жанр, и стиль.

- Да, но выставка, – огорчается Юйко. – Целая выставка…

- И к тому же первая, – добиваю я. Правда, не Юйко, а себя. – Я кретин. Это я после…

Так, больше я глинтвейн не пью. Твои глаза вспыхивают смехом и теплеют изнутри – не могу смотреть и отвернуться не могу, и вообще нельзя было тебя касаться, как я умудрился руку не убрать?..

Ты вновь находишь под скатертью мои пальцы, гладишь каждый – от сустава к ногтю… Перестань, перестань, ведь на штраф налетим…

- А что произошло вчера? – во второй раз вопрошает Юйко, тактично не замечая нашей игры в гляделки.

Я нахожу решение: закрываю глаза и открываю, уже повернувшись к ней.

- Вчера ты позвонила, когда мы уходили… из галереи. – Главное, не вздумай комментировать. – И я как-то не сообразил, что ты не знаешь. Мы же вечером вроде рассказывали?

- Ты много говорил о подготовке, – возражает Юйко неуверенно, – я не поняла, что выставка уже идёт.

- Хуже: заканчивается, – я вздыхаю. – А послезавтра ты улетаешь.

Юйко кивает, пытаясь сложить из салфетки журавлика. Зряшное занятие, бумага не та. К тому же у неё никогда толком не получалось.

- Знаете, – начинает она, подумав, – я ведь обязательно прилечу опять! И попаду на выставку Соби, о которой прочту буклет в аэропорту, потому что повсюду будут рекламы!

Ты от души смеёшься.

- Нет, так и случится, вот увидите! – возражает она уверенно. – Случится!

А хорошо бы. Мы ведь постараемся, чтоб её слова сбылись.

Ты сжимаешь мою руку.

- Значит, ты успеваешь рисовать, преподавать, зарабатывать деньги, – возвращается Юйко к ушедшей в сторону теме.

Ты угадываешь продолжение:

- На Рицку моего времени хватает всегда. Это первостепенно.

Произносишь абсолютно обыденным тоном, как нечто само собой разумеющееся. Раньше меня безумно смущала твоя прямолинейность – я и представить не мог, что стану гордиться.

Юйко внимательно смотрит мне в лицо, словно ища подтверждения – и, видимо, находит, потому что отвечает неожиданно тихо:

- Я с самого начала так и поняла.

До гостиницы ты вызываешь такси. Я не спорю: тащить сонную Юйко в метро просто жалко. Она засыпает на ходу: тепло и глинтвейн подействовали сперва как тонизирующее, а потом как снотворное. Доберусь до номера и усну на коврике, обещает она, устраиваясь на заднем сиденье и сразу закрывая глаза. Приходится снова сесть с ней, но теперь ты изредка оглядываешься, встречаясь со мной глазами, и я всякий раз киваю: всё нормально.

Не выношу, когда ты сердишься. Не в Адели дело было.

Отпустив такси, мы провожаем Юйко до портье, дожидаемся, чтоб она начала подниматься по лестнице, и лишь затем выходим.

На улице окончательно стемнело и вновь падает снег. Переглядываюсь с тобой – и мы вместе вздыхаем. Юйко вовсе не утомительна, но после целого дня втроём остаться наедине… Перестать улыбаться, замолчать, задуматься о своём…

И сейчас ты меня наконец поцелуешь.

Домой мы едем, не разговаривая – я задрёмываю почти как Юйко, опустив голову тебе на плечо и слушая в сдвоенных наушниках «The Second Chapter».

4.

21.48 19.01.2012

current mood: ----

current music: Mireille Mathieu

Я стерла уже три записи. Начинаю – строчу, строчу – удаляю. Наверное, у меня кончились лексические запасы: меня постоянно раздражает, что, а главное, как я пишу в своем дневнике. Всё бедно, бледно, жалко. И описания, и рассуждения, и сама ты, Клер, тоже. Бесцветная моль, а не золотая блондинка. Пора закругляться с этим чувством, пока оно меня совсем не поглотило.

Как настойчиво я отрицаю свершившийся факт! Что же у меня осталось от меня самой? Рицка как коррозия. Хотя при чём тут он, Клер? Ты сама села за руль. Сочла себя гонщиком, а теперь не вписываешься в виражи – и винишь трассу…