А еще я сформулировала: любовь не всегда противостоит смерти. Она тоже может быть смертью, только медленной. Нет, не так. Любовь может включать смерть. Интересно, всем несчастливо влюблённым кажется, что они скоро умрут?

…В общем, ни разу по-настоящему содержательного диалога у нас с Рицкой не вышло. Я столько рассказывала ему о себе! Грезила об ответной откровенности, пыталась стать ближе, вызвать на доверие. Сколько синонимов!

С воскресенья больше не надеюсь. Словно что-то во мне умерло, я разом перестала кормить надеждами свои безумные мечты, и теперь они угасают у меня в ладонях, как ослабевшие от голода птички. Сегодня вечер среды, а для меня прошла целая жизнь. Подруги отводят глаза, а я ведь даже не заплаканная… в аудитории, когда он смотрит на меня, я вообще нормальная. Смеюсь, шучу, улыбаюсь.

Я люблю Рицку. Что тут поделаешь? Видно, на нём свет клином сошелся. Я и вообразить не могла, что мне достанет пороху на подобное чувство. Сам-то он его хоть раз в жизни испытывал? Судя по тому, как покровительственно говорил о Юйке – вряд ли. Исходя из мирового женского опыта, мужчины вообще на настоящую страсть и верность не способны. Он тоже. Надо себе это доказать – и поставить точку.

Я не имею права превращать свое сумасшествие в его проблему. Это моя и лишь моя беда, довольно навязываться, я отхожу в сторону. Дружить, сжав сердце в кулаке, я, пожалуй, смогла бы, если бы он был геем, но не теперь, когда выяснила, что он нормальный парень, а я его не интересую. Что ж, соберу остатки гордости и стану жить изо дня в день, ползти от утра к вечеру и пить на ночь травки.

Когда-нибудь это пройдёт. Пройдёт – и я проснусь здоровой, а на улице вне зависимости от календаря наступит весна. Я так хочу верить, что это правда.

*

- Знал бы, какой проблемой будет покупать посуду, мы её с собой увезли бы, – мы переставляем через порог два больших хрустящих пакета. – Уф, еле дошли.

Ты качаешь головой, проходя к вешалке и начиная разуваться:

- Если бы мы забирали кухонную утварь, она вся перебилась бы по пути.

Я с сомнением оглядываюсь на покупки. Вообще, конечно, ты прав: нам было не до мисок и тарелок. Книги как камни весили, а контейнер мы себе позволить не могли: его скрыть никак не вышло бы. Понемногу покупаем здесь, нарочно редко: так вещи больше радуют.

Тяжести в пакетах примерно поровну, так что вид у нас обоих ещё тот. Я весь сырой, надо не руки помыть, а душ принять. Мало того, что керамика объёмна, она к тому же хрупкая. Я полпути боялся, что тонсуи в метро или раздавят, или я их об что-нибудь приложу случайно и трещины пойдут. Ты предложил сферу, но тогда у нас все руки оказались бы заняты, и я отказался: как за поручень цепляться, зубами? Ты не понял и пообещал, что поручень мне не понадобится, ты в любом случае сохранишь равновесие для нас обоих. Но я упёрся и опять отверг эту идею. Ты пожал плечами и умолк. Я уже в поезде прочувствовал твою правоту: ты так и стоял ни за что не держась, будто ускорение и торможение для других существуют. Я поглядел на тебя раз, другой… Просить не хотелось. А ты вместо того, чтоб на взгляд ответить, протянул мне руку – ладонью вверх. Я перехватился, взялся за тебя, и для меня рывки тоже закончились.

Но веса у пакетов не убавилось.

- Хороший магазин, – я спинываю с ног кроссовки и с облегчением стаскиваю куртку. Следом отправляется джемпер. – Как ты его нашёл?

- Гугл-поиском, – ты уже снял пальто и расстёгиваешь пуловер, вид у тебя усталый, но крайне довольный. – В конце концов, сколько можно пользоваться бульонницами?

- Это мои слова, – я подхожу, трусь головой о твоё плечо и пытаюсь пройти в ванную. Ты невесомо целуешь меня в щёку:

- Твои, я и не отрицаю. Но они верны.

Мы споласкиваем руки, потом я, задёрнув штору, включаю душ. Смываю пот, усталость, чужие взгляды… Будний день, хоть и пятница! Откуда на улицах столько людей?

- Рицка, – приоткрываешь ты дверь в ванную, – если ты не возражаешь, я бы тоже вымылся.

- Так иди сюда, – я передвигаю душ повыше на кронштейне. А ты не отвечаешь. Приходится выглянуть: стоишь, склонив голову набок, в глазах сомнение.

- Или ты намекаешь, что встал в очередь? – уточняю я причину промедления.

- У нас есть планы на вечер? – ты нерешительно берёшься за верхнюю пуговицу рубашки.

Я хмыкаю:

- Лично у меня в планах ты.

От твоей улыбки остаётся только спрятаться обратно.

Раздеваешься ты быстро – можно подумать, у тебя как-то иначе система застёжек работает. Я жду, пока ты присоединишься, пока обнимешь – и откидываю голову тебе на плечо. Душевые струи бьют в лицо, но если зажмуриться, даже приятно.

- Рицка, – ты отводишь с моей спины отяжелевшие от воды волосы, прижимаешься губами между лопатками, – шампунь перед тобой.

- Угу, – я поворачиваюсь, и ты сразу выпрямляешься, ловя меня за локти. – Сейчас.

Смаргиваю с ресниц капли, открываю глаза – и встречаюсь с тобой взглядом. Мытьё может и подождать немного.

Мне когда-то невозможным казалось поцеловать тебя первым. Смотрел, как у тебя губы сомкнуты, и боялся не справиться.

Ты отвечаешь, сразу же, и с глубоким вздохом привлекаешь меня к себе.

«Мой», – напоминаю, проводя мокрыми ладонями по твоей спине.

«Только твой», – ты опираешься плечом о стену, чтоб подстраховать, если поскользнусь. Намокающие волосы липнут к щекам, я отвожу их, прослеживаю линию твоих скул, касаюсь серёг. Ты запрокидываешь голову, подставляя горло – молча, даже мысленно молча. Ты когда-то спрашивал, нравятся ли мне твои уши. Спросил бы уж сразу, нравишься ли весь.

Дотрагиваюсь губами до тонкой кожи под мочкой, прихватываю зубами – ты негромко стонешь и сжимаешь меня, не выдохнуть. Сколько времени прошло, пока ты понял, что без тебя мне не надо! С твоей сумасшедшей чувствительностью – и выдержкой, я думал, мы умом двинемся… И всё равно ты до сих пор… Ну и ладно.

Высвобождаю одну руку, прочерчиваю щепотью «Beloved» и росчерки коротких шрамов, они на проволоку похожи. Имя бывшего брата… Знал он, что тебя в дрожь кидает, если вот так ногтями провести? Или в борьбе с собой не до открытий было?

- Рицка, – не то зовёшь, не то просишь ты, сомкнутые веки вздрагивают. – Рицка.

«Я здесь», – напоминаю на всякий случай.

Ты открываешь глаза – и целуешь меня:

«Я знаю».

Ох…

Я давно не прикладываю усилий, чтоб делиться, само получается – и энергии только прибывает потом. Ритцу сказал, тебя привёл приказ и голод…. Что ты был псом Возлюбленного, а от меня хотел лишь силы… Месяцев на пять парфянская стрела запоздала. Я ему в глаза ответил, что со мной ты голода не вспомнишь…

Я… держу слово. Ты больше не знаешь нехватки… ты…

Со-би!..

Ловлю губами воздух, ты не глядя убавляешь горячую воду…

Ноги подламываются, может… может, на пол?

- Рицка…

Притягиваю тебя ближе, киваю, чтоб почувствовал:

«Да».

- Рицка!.. – ты накрываешь мою ладонь своей, напрягаешься, как струна… обнимаю тебя за шею, не отпущу…

Точно надо было на пол…

Из ванной мы выбираемся, завернувшись в общее полотенце – оно громадное, как плед, ты специально купил на подобные случаи. Летом под ним спать можно, я сперва решил, что ты для этой цели у продавщицы размеры уточняешь. А когда сообразил, чуть из магазина не смылся: казалось, все вокруг поняли, кроме меня. Ты искренне улыбнулся на мой задушенный возглас и заверил, что вовсе нет.

Полотенце кипенно-белое, пряди твоих волос на его фоне выглядят неожиданно тёмными. Мы лежим на кровати, как в коконе. Махровая сфера, а что, уютно. Ты смотришь на меня, почти не мигая – глаза так близко, что солнечные точки на ресницах размываются в светлые круги. И молчишь.