Я тоже, только вздыхаю, пока ловлю твою босую ступню и зажимаю между своими. Одна твоя рука у меня под шеей, вторая на талии, держишь меня, как всегда. У меня левая ладонь на твоём солнечном сплетении, правая чуть выше, у сердца. Ритм крови и пульс силы. Когда ты завёртывал нас обоих, я ещё реальность слабо фиксировал, вот и вышло автоматически…

Отвечаю на твой взгляд – будто падаю в небо. Глупо, конечно, но кто из нас стихи любит?

Я прикусываю губу: Манъёсю оживает в памяти с твоими паузами.

Ты тут же беспокойно ворочаешься, но из полотенца так просто не выберешься, оно краями под нас подоткнуто.

- Лежи, – успокаиваю я тебя. – Это привычка.

Ты внимательно вслушиваешься в интонации – и расслабляешься.

Я когда-то сравнил, неожиданно верно для себя тогдашнего, что ты от неправильной фразы тухнешь, как электрическая лампочка. И не догадаться, в чём дело: обидел я тебя, напомнил о чём-то? Я о тебе почти ничего не знал ещё. Не представлял, как ты светишься на самом деле. В тебе едва четверть накала теплилась – а мне уже было тепло и ярко.

Не могу больше выдерживать твой взгляд – смотришь так глубоко, что… У меня ведь нет от тебя тайн. Что ты ищешь?

- Прости, – ты медленно улыбаешься. – Я не хотел, Рицка.

Теперь начинаю возиться я. У меня руки удобнее располагаются – выпрастываю левую, глажу тебя по быстро просыхающим волосам, отвожу с лица:

- Не за что извиняться.

Ты ловишь губами мои пальцы. Я осторожно высвобождаю их, дотрагиваюсь до линии рта, до послушно опускающихся век. К тебе быстро возвращается бдительность. Мне иногда хочется, чтоб помедленней, но тогда это, наверное, будешь уже не ты.

Ты вздыхаешь, когда я провожу сзади по твоей шее, ладонь у меня на боку вздрагивает:

- Как хорошо.

Я сглатываю, чтоб голос не подвёл:

- Мне тоже.

Ты едва заметно улыбаешься. Не распахиваешь глаза, не впиваешься в меня взглядом… Я уже почти отучился этого ждать, честно.

Сдвигаю постепенно раскрывающееся от наших движений полотенце, касаюсь подушечками пальцев верхнего рубца: он мягкий, не отличишь на ощупь, но кожа всё равно другая – тоньше, глаже. Ты однажды сказал, что это выученный конспект твоей программы. «Сражаться, защищать и быть под контролем». У меня счёт к Ритцу до сих пор не закрыт, хотя когда он наше Имя увидел, у него лицо не хуже чем у Сэймэя сделалось. Ты признался, что чувствуешь себя отомщённым. А мне мало.

Ты переводишь плечами, прижимаешься теснее, чтобы мне было удобней. Я спускаюсь ниже, нахожу перехлёст второго шрама, третьего, пятого, я этот лабиринт от и до знаю… Ты льнёшь ко мне – кожа к коже, всё быстрее дышишь…

Я бы на твоём месте не поверил мальчишке, пообещавшему, что больше тебя никто не обидит. «Соби имел настоящую силу, когда служил Аояги Сэймэю». Аояги Рицка никому и в головы не приходил, а ты меня выбрал…

Ты поднимаешь голову, не открывая глаз, и безошибочно находишь мои губы.

«Имя», – моя рука соскальзывает с твоей спины, ты торопливо накрываешь её своей – локоть к локтю, ладонь в ладонь. Вот-вот загоримся, стон не удержишь… Я когда-то думал, потому что я младше, потому что ты слишком… А потом ты признался, что у тебя тоже так. С самого начала.

- Рицка, – ты покрываешь поцелуями моё лицо, поднимаешься, опираясь на локоть, на котором я лежу, – если что…

- У меня в планах ты, – напоминаю, из последних сил пытаясь вернуть рассудок. Покажу тебе «если что»… собраться бы на секунду…

Ты коротко киваешь – и оказываешься сверху, рассыпавшиеся волосы закрывают от света, полотенце куда-то уползает. Целуешь безотрывно, не оставляя в голове мыслей, переносишь вес на правую руку, Имя светится – даже при солнце видно, вытаскиваешь левую…

Невесомо проводишь снизу вверх – раз, другой, так что я выгибаюсь навстречу, ловишь, сжимаешь пальцы…

Я хватаюсь за твое плечо и мотаю головой, разрывая поцелуй. Стук сердца отдаётся звоном в ушах, дышать нечем…

Ты останавливаешься, сразу же, и ждёшь. Нет, Соби, я не… Е-щё!

Но ты же как-то – выдерживаешь! Стискиваю зубы, встречаюсь с твоими бездонными зрачками:

- Сейчас.

Удерживаю твой взгляд – и открываю канал, совсем, полностью. Тебя прохватывает дрожью, кусаешь губы, запрокидываешь голову, пытаясь совладать с собой… Нет, не надо!

Торопливо веду рукой вниз, нахожу тебя тоже, плотно обнимаю ладонью. Ритм у нас общий…

Ты прижимаешься ко мне, всем телом отвечаешь на каждое движение:

- Люблю тебя… больше жизни… люблю…

Меня догоняет твоей судорогой, под веками вспыхивает сверхновая – и мир меркнет, остаются только твои руки – одна на Имени, другая – где всего острее… Твои пальцы дрожат, но не размыкаются…

Быстрей, прошу, забывая слово, быстрей!..

«Соби, – не слышу себя, не сознаю, не помню, – Соби!!»

Ты последним усилием приподнимаешься, сдвигаешься чуть ниже и ложишься, устраивая голову у меня на груди:

«Рицка».

*

- Слушай, где у нас фотоальбомы? – Я неуверенно разглядываю заставленные в два ряда книжные полки. Не хочется шарить наобум, к тому же у меня нет предположения, где искать.

- Третья сверху полка, справа, внутренний ряд, – откликаешься ты без промедления. – Тебе помочь?

- Не надо, – я подтаскиваю к стеллажу стул. – Справлюсь.

Адрес, разумеется, точный. Вот они – все шесть, пять наших общих и один твой. Он-то мне и нужен.

Вынимаю и слезаю со стула, на всякий случай взявшись за спинку. Ты, если что, подхватишь, даром что сидишь спиной ко мне за компьютером, но потом как пить дать запереживаешь, как я себя чувствую.

Лучше некуда, между прочим. Мы даже вымылись вместе, когда наконец встали. Ты долго лежал неподвижно, будто уснул, а я перебирал твои почти высохшие волосы, слушал, как ты успокаиваешься – и успокаивался сам.

Как ты говоришь: «Моя сила возрастает больше чем вдвое, объединяясь с твоей». Тут не вдвое, по-моему. Если канал открыть осознанно, как при бое – нас просто запредельно накрывает. Когда мне впервые пришло в голову попробовать, ты мне чуть плечо не прокусил, помнишь? Стояла зимняя ночь, ширмы были сдвинуты, мы уже дыхание переводили, а Имя всё не меркло. Ты бережно зализывал мне укус, от касаний было больно и… хотелось повторить, но у нас сил не осталось, никаких. Я не всякий раз могу это сделать, ты же не даёшь сосредоточиться, а здесь концентрация нужна, хоть на секунду… Зато так мы насыщаемся по-настоящему. И мне нравится тебя не предупреждать.

- Соби, – зову, направляясь с альбомом к кровати, – у тебя что-то срочное?

- Нет, – ты разворачиваешься на вертящемся стуле и потягиваешься. – Отвечаю на письма. Нужно будет прогуляться до почтамта, прислали тушь и ватман.

- Ладно, завтра заберём, – я усаживаюсь, подсовываю под поясницу диванную подушку и приглашающе хлопаю ладонью: – Пойдёшь сюда?

- С удовольствием, – ты снимаешь очки и присоединяешься ко мне.

Люблю, когда ты кладёшь голову мне на колени. Смотришь снизу вверх, чуть щурясь, а я очерчиваю твоё лицо, будто рисую пальцами – высокие брови, лоб, линию роста волос. Иногда напоминаю, что пора чёлку укоротить, чтоб в глаза не лезла.

А порой ты спишь, когда сильно устаёшь, а я читаю, держа книгу на весу.

- Рицка, – ты даже приподнимаешься, проверяя, не ошибся ли обложкой, – это мой альбом?

- Угу. – Старый-престарый, в мягком переплете. – Давно не видел.

Ты непонимающе хмуришься:

- Что там интересного?

- Ты всё равно не поймёшь, – обнадёживаю я, укладывая тебя обратно. – Жалко, что ли?

- Конечно, нет, – ты ложишься, не противясь моей руке, но хмуриться не перестаёшь. – Но я действительно не понимаю. Почему тебе захотелось увидеть именно эти снимки?