Непоседа… была, да вся вышла. Чуть ли не каждый раз я говорила себе: хуже уже некуда, дальше обязательно станет лучше. «Самый чёрный час всегда предшествует рассвету» и прочая позитивная ерунда… Оказывается, всегда есть, куда хуже. Хочется верить, что сейчас в моей болезни кризис, который надо перемучить, а дальше будет легче, но я себя подобными мыслями уже не обольщаю.

Перечитала начальные записи дневника – кого я обманывала? Весёлая свойская девчонка Клер, непременно получает желаемое… Что из того, о чём я мечтала в жизни по-настоящему, осуществилось?

Мама сказала бы: не стоило обманываться с самого начала, детка, ты фантазёрка, в жизни это качество мешает. Она часто так говорила. Но я же не лгала сознательно, а самообман не сразу фиксируется… И если бы я себе изначально обрубила грёзы о Рицке, возможно, сегодня этих строк не писала бы. Лежала бы под плоской плитой с витой надписью «Здесь покоится…», трупы ЖЖ не ведут. А так дотянула до апреля. Хотя с другой стороны – зачем?

Две с лишним недели я пыталась понять, что творится с Рицкой. Он после визита того рыжего парня совсем не в себе: осунулся, по-моему, даже похудел, но всего сквернее то, что от меня отгородился окончательно.

На следующий день он пришёл на занятия как обычно, только глаза были не выспавшиеся, а губы припухшие и потрескавшиеся, будто он их кусал долго. На парах сидел, уставившись на пустую доску, ничего не писал – я впервые подобное видела! – и ушёл после лекций одним из первых. Я больше не бегала за ним, поэтому не знаю, встречали его снова или нет.

В четверг я не выдержала, что он молчит, как воды в рот набрав. Попросила сперва запасную ручку, потом линейку. Он смерил меня странным взглядом и обронил: «Мы же не в средней школе. И ластика у меня тоже нет». Словно пощёчину дал… Я настолько привыкла, что он обычно дружелюбен или хоть корректен, когда не в настроении, что едва не расплакалась. А Рицка понаблюдал, как я стараюсь с лицом справиться, и отвернулся. В минувший вторник он снова с первой пары ушёл – очень собранный и отстранённый. Я попыталась ему улыбнуться, а он глянул, как на пустое место.

Я продержалась ещё два дня, а в эту пятницу…

Не могу писать, слепну от слёз. Глупая Клер, ты думала, что они кончились!..

Продолжаю час спустя. Пришлось принять успокоительное, и пока запивала, чуть стакан об зубы не разбила. Раньше меня никогда так не колотило. Я не истеричка по натуре, но сил в последние пару месяцев совершенно не осталось. Реву в голос, в выходные из дому вообще не высовывалась – настолько лицо опухшее. Да, я знаю, как сходят с ума.

Что ж, возвращаюсь к пятнице.

Я попалась ему на пути совершенно случайно – на сей раз и правда оказалось чистое совпадение. Я только что пообедала и зашла в художественную секцию библиотеки – надеялась взять пару книг, библиотекарь говорила, что когда сдадут, она для меня придержит с час-другой. Рицка шагал мне навстречу, я его издалека заметила. И хотела бы куда-нибудь свернуть, но коридор в нужном мне отделе был без ответвлений. Я опустила голову, собираясь прикинуться барельефом: лицо у Рицки было такое, что как пить дать проскочил бы мимо, не узнав. Я отступила в сторону, нагнулась, будто бы поправить шнуровку на сапоге – и набитая книгами сумка потянула вперёд: я полетела коленями прямо на каменные плиты. Ушиблась, конечно, на правом колене до сих пор синяк, а левое лучше подолом юбки не задевать. Но лучше б поводом расстраиваться стало падение!

Рицка остановился – грохнулась я ровнёхонько, когда мы поравнялись – и дождался, пока я встану. Даже руку не протянул, чтоб помочь… Не верится, что когда-то он пропускал меня в дверях и поддерживал на лестнице. Я выпрямилась, стараясь не заныть от боли, поглядела на него, а он нахмурился, сильно, и спросил:

- Клер, ты долго за мной бегать будешь?

В четверг мне от его грубости стало плохо, а теперь… Нет слов, чтобы выразить, что я почувствовала. А он понаблюдал, как я немо губами шевелю, и добавил:

- Надоело, что куда ни пойду, везде ты. Держись подальше!

У меня вдохнуть не вышло с первой попытки, его слова жалили, как осы. А Рицка тряхнул головой, прищурился и добил:

- Забудь вообще, что я есть!

Мне показалось, что он вот-вот на крик сорвётся, такой у него голос был. Сиплый, злющий… и… Ну не верила я, что он всерьёз! Я ничем не заслужила, он на меня даже не злился ни разу! За что? Стыдно писать, но я к нему шагнула, потянулась – в помрачении, наверное, обнять хотела, спросить, что случилось… Но Рицка ногой топнул, и меня буквально отбросило назад:

- Отвяжись! Никогда не подходи!

Впился в меня глазами – как два сиреневых клинка под рёбра сунул. Я только и сумела, что кивнуть, ни звука не выдавила. Он ещё больше помрачнел, отвернулся и унёсся по своим делам, поправив закинутую на спину сумку.

Дальше помню странное. У меня никак не прорывались слезы – душили как удавка, и всё. Как если бы меня застрелили, а кровь не хлынула. Я закрыла лицо руками, прислонилась к стене, где-то в животе ворочался огромный камень, причиняя боль, от которой у меня звенело в ушах. Я стояла, пережидая слабость, чтобы хоть до туалета уйти, спрятаться – но ноги не несли. Прошла минута, может, пять или десять, не знаю. А потом я ощутила лёгкое прикосновение к запястью – будто кто-то пёрышком провел. Я отняла от лица ладони, глянуть на шутника, и увидела мерцающую в полутьме коридора голубую бабочку. Она дотрагивалась до меня крыльями, словно гладила. И была полупрозрачной.

Хорошо, что этот дневник закрыт от просмотров, иначе меня точно упекли бы в психушку.

Я поморгала, а потом зачем-то протянула к ней руку, как до этого к Рицке. В голове было пусто, но сейчас пишу и понимаю: она же не оранжерейная, не должна была!.. А бабочка зависла над моей ладонью. Я наклонилась ближе, чтоб рассмотреть: если она живая, то почему сквозь нее противоположную стену видно, а если голограмма, как же я ощущаю касания?

Я вгляделась, глазам стало мокро, в голове вдруг появилась лёгкость – и больше ничего не помню.

Очнулась я на библиотечном диване от ударившего не то что в нос, а по всем нервным окончаниям нашатыря. Рядом сидела Колетт и заказывала такси к главному входу. Я взяла её за руку, попыталась сказать, что не надо, со мной все в порядке. Но она не послушала. Вызвала машину, через полчаса я уже в своей постели лежала, а Колетт варила шоколад и вообще исполняла обязанности сестры милосердия. Я старалась почувствовать благодарность, а сама ждала, когда же она спросит, в чём дело. Мне очень хотелось, чтобы она ушла: перестала суетиться, что-то предлагать, оставила меня одну. Я в последнее время привыкла разговаривать в основном с собой. На ты.

Она принесла мне чашку, ломтик бекона, сыра, мою любимую горбушку от багета… Вот при взгляде на горбушку меня и скрутило рыданием.

Пишу снова после перерыва, час спустя. Дожидаюсь, чтобы трясти перестало – и продолжаю.

Разумеется, Колетт попыталась выяснить, отчего меня нашли без сознания. И с кем на эту тему поговорить. Многозначительно у нее «поговорить» прозвучало… Естественно, она имела в виду Рицку. Но я ничего не ответила. Совсем. Изучала рисунок на обоях – ослик, бредущий за морковкой – и думала, что вот этот ослик я и есть. Колетт в конце концов вспомнила, что у неё есть дела и пообещала «прийти завтра с Брижитт и возвращать меня к жизни». Я решила, что насильственное оживление смахивает на превращение в зомби, заперла дверь и отключила телефон. Исчезла на выходные для всего мира. Собственно, и сегодня осталась дома. Куда я пойду… в зеркало глянуть жутко. Но меня все устраивает: я одна, ни с кем не нужно общаться и делать оживлённое лицо.

А ведь у меня не случалось раньше обмороков. Интересно, бабочка… она не может быть как-то связана с тем, что мне стало плохо? Хотя скорее наоборот – когда она мне на руку села, грызшая изнутри боль прошла.