Да, но откуда она взялась? Апрель на дворе, бабочки уже летают, однако этих я ни разу не встречала. Она какая-то тропическая, кажется.

О. Я вспомнила. Я ведь уже видела такую – зимой, около Рицки. Я ещё сочла тогда, что меня яркое зимнее солнце и синее небо обманули, солнечный зайчик в глаза пустили. А Рицка заверил, что я перезанималась… Откуда у Рицки бабочки? Не разводит же он их?

Клер, Клер… Заканчивай писать его имя. Он всё тебе сказал. Больше иллюзий нет, ты не осмелишься даже осведомиться у него, который час. И надо бросать дневник. Лучше вообще удалить аккаунт. Я верю, что переживу скарлатину с названием «Аояги Рицка», я должна.

Всегда считала себя сильным человеком: когда мама умерла, воспитывала младшую сестру и воспитала отличницей, когда отец женился на Жюстин – восприняла хладнокровно, когда здесь на первом курсе вчистую завалила сессию – выправила ситуацию и всё пересдала.

Я сильная, я справлюсь. Пойду приму ещё что-нибудь от сердца – ноет, будто по нему кулаком стукнули.

В пятнадцать лет на меня бросилась цепная собака. Малинуа, до сих пор помню. Они очень умные, если с ними заниматься со щенячества, я крайне уважаю эту породу. А тут владелец попался то ли злой, то ли больной. Посадить такого пса на цепь – надо было додуматься… Естественно, в один прекрасный день в цепи нашлось слабое звено. Псина вылетела на улицу, а мимо как раз проезжала я на велосипеде. Гнала, встав в полный рост, да разве от четырёх ног на двух колесах уедешь? Тем более что зверь постоянно норовил забежать вперёд. Велосипед рухнул, я тоже, ещё и запуталась – юбка за педаль зацепилась… Собачьи зубы чуть разорвали мне сухожилие на запястье, прокомпостировали кисть – я закрывала лицо и горло, и он грыз мне руки. Его оттащил какой-то прохожий – не побоялся на помощь кинуться, схватил пса обмотанной плащом рукой за ошейник. Ну а там и хозяин подоспел. Деньги мне предлагал, извинялся непрерывно… Опасался, что в суд подам.

К чему я тот случай вспомнила? А к тому, что после нападения села на велосипед и отправилась в больницу. К хирургу зашла чуть ли не улыбаясь, он в первый момент удивлённо посмотрел мне в лицо: наверное, не выглядела потерпевшей. А потом увидел мои руки и подхватился с места: «Зашивать!..»

Даже когда шили, мне особо больно не было. Я порывалась и домой на велосипеде поехать, но врач не позволил, вызвал машину. А дома меня накрыло. Упаковку обезболивающего пришлось за сутки выпить.

Доктор говорил на прощание, что у меня высокий болевой порог и долго длящийся шок, что и позволило добраться до него благополучно. А при зашивании мне анестезию ещё вкололи. Зато когда шок кончился, а анестезия прекратила действовать… Я места себе не находила, не знала, куда руки пристроить, чтобы полегче стало.

Рицка причинил мне боль, какой никому никогда в жизни не удавалось вызвать. У меня душа вся в ранах, и мне пока неизвестно, насколько они совместимы с жизнью. Прежней Клер уже никогда не будет, а я чувствую лишь оцепенение и временами подступающую истерику. Проплачусь, и снова мир как в тумане. Может, до сих пор шок сказывается? Но что же тогда со мной станет, когда он пройдёт?

*

- Соби… – окликаю я, на ощупь тыкая в будильник. Он меня уже в третий раз выдёргивает из сна, но стоит на секунду смежить веки, и проваливаюсь обратно. – Можешь подойти?

Твое приближение я ощущаю, не видя. Так, зажмурившись, знаешь, где находится солнце.

- Рицка, – ты садишься на край кровати, дотрагиваешься до моего локтя. – Что для тебя сделать?

Я морщусь на формулировку:

- Плохо выгляжу?

Ты не отвечаешь, и я неимоверным усилием открываю глаза. Смотришь очень внимательно, взгляд сочувственный:

- Нет. Но я подходил полчаса назад, а ты по-прежнему в постели.

Полчаса назад… Минус первая пара. Или вообще не ходить? Начинаю понимать, как рождается привычка прогуливать.

Я несколько раз сглатываю, чтоб голос хоть немного слушался:

- У тебя сегодня много людей?

- В час дня Дэрек и в четыре Мариса, – ты задумываешься. – Хочешь, я отменю уроки?

Я закрываю глаза и велю себе отказаться.

- Нет.

- Рицка, – ты находишь мою левую руку. Гладишь запястье, прочерчиваешь вверх, к локтю, невидимые иероглифы. – Скажи, что хочешь.

Я даже головой мотаю, чтоб усилить впечатление:

- Нет.

Ты вздыхаешь:

- Пожалуйста. Раз ты не идёшь на лекции, я предпочёл бы провести день с тобой.

То ли от манипуляций с Именем, то ли от уверенности в твоём голосе – глаза у меня распахиваются сами:

- Сколько можно, а?!

Я же не озвучивал!

Ты без улыбки склоняешь голову к плечу и повторяешь – просительно и настойчиво:

- Рицка, скажи.

Я с тяжким вздохом сажусь на кровати, по инерции чуть не падая на тебя. Ты сразу меня обнимаешь и целуешь куда-то рядом с ухом. Поймал, да? Активацией связи будить пожалел?

- Останься дома.

Ты киваешь, не отпуская меня:

- Спасибо.

- По-моему, ты меня вынудил, – замечаю я, пытаясь не зевнуть.

- А разве ты не этого хотел?

Кажется, подтверждения тебе не нужно. Ты укладываешь меня назад в постель, укрываешь одеялом и встаёшь:

- Два звонка, и я приду.

- Хорошо, – я всё-таки зеваю, уткнувшись в твою подушку.

Ты коротко говоришь с учениками, перенося занятия, а я стараюсь почувствовать угрызения совести. Не получается. Мне очень, очень надо ощутить тебя рядом. В Токио так часто случалось: ты звонил Кио, я набирал Юйко, предупреждали, что не появимся – и досыпали, вставая в полдень. Я не понимал, в чём причина, пока ты не объяснил – когда хоть одному из нас плохо, нам надо быть вместе. Иначе станет хуже. А мои эмоции тебе передаются почти как собственные.

Ты возвращаешься с кухни, на ходу отключая звук у мобильного.

- И мой, – прошу, прислушиваясь к твоим действиям. Ты молча выполняешь просьбу, потом проходишь к окну и задёргиваешь портьеру, заново создавая сумрак. Переодеваешься обратно в пижаму – и присоединяешься ко мне, обнимаешь, устраивая ближе.

Как же спокойно… Я прячу лицо тебе подмышку, ловлю ступнями твою щиколотку и командую полушёпотом:

- Никуда не вставай.

Ты укачиваешь меня – одним напряжением мышц:

- Не буду. Спи.

Сердцебиение унимается, воздух становится не таким сухим, глаза перестают слезиться. Я с облегчением вытягиваюсь во весь рост и обещаю:

- Когда выспимся…

Ты откликаешься тоже шёпотом:

- Да.

*

Во второй раз я просыпаюсь сам. Должно быть, прошло часа три: за портьерами обозначились квадраты окон. Хорошо, что ты настоял на китайском шёлке – солнце приходит, только когда мы его приглашаем.

Я почти не шевелюсь, чтобы тебя не потревожить. Одна твоя рука у меня под головой, вторая обхватывает за талию. Я медленно-медленно устраиваюсь так, чтобы заглянуть тебе в лицо. Ты спишь глубоким мирным сном: полукружья ресниц не вздрагивают, губы не сжаты, лоб спокоен. Знаю твои черты как свои – и всё равно…

Я сказал тебе вчера, когда мы легли, что поговорил с Клер. Четыре дня тянул с сообщением, пока не убедился, что с интонациями справлюсь. Не хотел, чтоб тебя даже тень сомнения посетила. Ты принял новость к сведению, обдумал и вытянул из меня, конечно, что подонком себя чувствую. Самыми чёрными словами швырнул, а она и не возразила ни разу.

Я лежал, смотрел в темноту, а видел перед собой её беззащитные глаза. Впервые разглядел, что они карие. Может, следовало как-то иначе поступить… Не получилось бы, я попробовал. Когда я от неё просто отдалился, реакция была нулевая.

Ты притянул меня к себе. Не стал утешать, просто гладил по спине – ладонь была тяжёлая и надёжная. Мы долго молчали, а потом ты напомнил негромко: вопрос стоит не о её чувствах, а о жизни. Я кивнул и сумел закончить. Рассказал, что боялся, что Клер с собой сделает что-нибудь. Сам ушёл, а ей оставил бабочку – нарочно ради создания тебя позвал во время работы. Надеялся в случае чего ощутить… Ничего не вышло, естественно. Связь замкнута на нас, как и сила, с прочими людьми ни вполовину, ни на осьмушку не действует.