- Что?

Ты поджал губы и повторил жест. Кожа отозвалась слабой болью.

- Соби, – мне стало смешно, – если ты думаешь, что я… То я не стеснительный.

- Я просто не понимаю, когда, – признался ты, отчётливо покраснев. – Я… не помню, Рицка.

Я дотронулся до твоего подбородка, чтоб ты не отвернулся, заглянул в блестящие глаза:

- А мне нравится.

Ты выдохнул и уткнулся лицом мне в плечо:

- Тебе не могут нравиться укусы.

Я запустил пятерню в волосы у тебя на затылке, погладил, как ты любишь – снизу вверх:

- Ты на синяки от меня не жалуешься.

Ты затих. Потом, кажется, нахмурился, щекотно задел меня ресницами, не поднимая головы:

- Но это другое, Рицка, я же знаю причину. И то, что я тебе дорог…

Я только вздохнул, продолжая перебирать твои волосы. Ты обнял меня, снова лёг и внимательно прислушивался к каждому звуку.

- Это одно и то же, – объяснил я тихо. – И мне тоже важно. Особенно – что не помнишь.

Ты помедлил – и отрывисто кивнул. Потом сразу встал, нашёл в сброшенных пижамах свои брюки, поднял окончательно сползшее одеяло, свернул его вчетверо:

- Хочешь валик под спину?

Я оценил предложение и решил, что хочу. Так хоть сесть удастся нормально. Ты поглядел на меня, убедился, что всё нормально и отправился на кухню.

Мне, чтоб одеться, минуты три понадобится. Как у тебя получается быстро в себя приходить?

Проползаю на четвереньках в изножье кровати, нахожу вывернувшиеся наизнанку штаны, натягиваю и, исчерпав все силы, возвращаюсь в прежнюю позу. Облокачиваюсь на руку, нахожу взглядом один из любимых рисунков, пришпиленных к стене. Мне здесь шестнадцать, а тебе двадцать три. Я тебе до подбородка, ты обнимаешь меня за плечи, а я тебя за талию. Как раз в то время на нас перестали обращать внимание на улице… Тут мы уже на себя нынешних похожи.

Бабочка по-прежнему вьётся около кровати. Остальные растаяли, а эта осталась. Предлагаю ей посадку на ладонь, дожидаюсь, чтоб села, и неторопливо разглаживаю атласные крылья. На коже оседает светящаяся пыльца, но она потом заново возникнет. Пальцы всё ещё немного дрожат, а ты вполголоса откликаешься с кухни:

- Я скоро.

- Угу.

Я потягиваюсь, ожидая, что бабочка взлетит, а она и не думает. Будто на солнце пригрелась – даже не двигается.

Хорошо, что тебе спокойно. Раньше ты умудрялся по два дня нервничать. Однажды заикнулся, что я не обязан, мы уже в любом случае связаны окончательно…

Я, когда услышал, в первый момент не понял, а поняв, замолчал. Ты не смог меня растормошить никакими объяснениями – я сидел, смотрел в стену и, наверное, пошёл бы побиться об неё головой, если бы в этом смысл был.

Ты в конце концов испугался. Сел у меня в ногах, забрал мои ладони в свои – и прижался к ним лицом. Я не высвобождался, не заговаривал, ты тоже молчал, очень долго, а потом попросил: прости меня. Прости, я не буду больше. Чего не будешь? – спросил я и сам своего голоса не узнал, он был мёртвым. Не буду сомневаться, отозвался ты очень тихо. Будешь, ответил я горько. И причину не объяснишь, не расскажешь, что не так делаю. Тут ты поднял голову и неожиданно взглянул на меня в упор. Я ответил на взгляд, но не пошевелился. Не ты, – сказал ты медленно и сильно побледнел. – Никогда не думай, что дело в тебе.

Я высвободил одну руку, положил тебе на макушку и ответил, когда горло перестало сжиматься: я не делаю того, чего не хочу. Мог бы и выучить. Ты закрыл глаза, прильнул губами к моему запястью и кивнул.

Бабочка трепещет крыльями и переступает на месте, усики тревожно стригут воздух. Я неплотно накрываю её второй ладонью – чтоб свобода вылететь оставалась, но тепло чувствовалось.

Успокойся. Ни о чём я не вспоминаю.

- Я умру с голоду! – сообщаю тебе на кухню.

Ты отзываешься чуть обеспокоенно, но так же весело:

- Через пару минут я тебя спасу.

- Кофе себе не забудь!

- Не забуду, – ты чем-то звякаешь, затем открываешь воду. Наверное, заливаешь джезву.

Я раньше думал, что когда ушки скину, мы всегда будем…

Однажды сидели у Нулей, и тебе позвонил Кио с воплем об очередной проблеме. Ты вздохнул и с выражением бесконечного терпения на лице вышел с телефоном на балкон. Нацуо кинул взгляд тебе в спину, переглянулся с Йоджи и извлёк из-под дивана какой-то американский журнал: «Не хочешь ликбез, Рицка?». Я полистал картинки, закрыл и вернул. Посоветовал им с собственными ушками разобраться. Сколько мне было… четырнадцать вроде. Ты вернулся в комнату, я на тебя посмотрел и сказал, что хочу домой. Два часа потом гуляли, я на Нулей злился страшно и никак причину найти не мог.

Нацуо только языком пощёлкал при следующей встрече, оглядев мою голову без изменений. Я показал ему кулак.

Ты прав, необязательно каждый раз… Чем старше становлюсь, тем легче канал открываю, а с ним иногда поцелуя хватает. И ощущения лишь острее год от года. А говорят, люди привыкают друг к другу. Может, мы какой-то другой породы?

Но всё равно время от времени надо – так. Не потому что близость больше, а чтоб ты помнил, что мне нужен настоящим. Без вбитой покорности.

- Рицка, – ты возникаешь на пороге комнаты с подносом, на котором две чашки, стакан сока и плоская тарелка, – роллы холодные, мы опрометчиво поставили их на верхнюю полку.

- Значит, съедим холодными, – я раскрываю ладони, бабочка вспархивает, садится, переливаясь, тебе на локоть. Я смаргиваю – и её уже нет. – Палочки взял?

- И даже прихватил гари и соевый соус, – ты опускаешь поднос на постель, устраиваешься напротив, по-турецки подобрав ноги. – Доброе утро.

Я киваю, глядя на тебя, а ты склоняешь голову набок и слегка щуришься:

- Учти, ты должен перекусить.

На ощупь беру палочки, нашариваю первый попавшийся ролл и отправляю в рот. Ты фыркаешь:

- Рицка, не всухомятку. Сок стоит слева. Апельсиновый.

Я нахожу стакан, упорно тебя разглядывая. Всегда бы ты так улыбался.

Ты отводишь глаза:

- У меня закончились аргументы. Если не отвернёшься, я останусь голодным.

Я смеюсь, ты тоже, и мы начинаем есть.

Аппетит у меня, оказывается, просто волчий. Ты, кстати, тоже ешь по-настоящему, я это нечасто наблюдаю. Временами даже жевать забываю. Когда я предлагаю достать ещё и кусияки, ты поднимаешь глаза и энергично киваешь.

Слезаю с постели и обнаруживаю, что пол уже не кренится, как палуба в качку. Отправляюсь к холодильнику, нахожу в нём шашлыки и раздумываю, стоит ли возиться с разогревом:

- Соби, в микроволновку ставить или так сойдут?

- Так, – отзываешься ты из комнаты. – Мы не заметим.

Справедливое замечание.

Я возвращаюсь в комнату, на всякий случай держа тарелку обеими руками.

- Потащи меня гулять, – прошу, отпивая наконец остывшего шоколада. – Без разницы, куда, хоть на Монмартр, хоть в Монпарнас.

Ты оглядываешься по сторонам, будто что-то ищешь, но как только я заговариваю, сразу смотришь на меня:

- Если тебе безразлично место, может быть, в Версаль?

- Только не во дворец, а в парк, – уточняю я сразу. Ты тоже берёшь в руки чашку с кофе:

- Конечно. В такую погоду музей неинтересен.

И ещё раз рассеянно осматриваешь тумбу, стол и кресла. В чём дело?

Я опять встаю, прохожу к окну и отдёргиваю одну портьеру – чтоб солнце било в занавешенную часть окна, а в комнате посветлело. Потом открываю форточку – хочу проверить твоё предположение насчёт погоды. Действительно тепло.

За портьерой обнаруживаются сигареты и зажигалка. Я задумчиво разглядываю их, потом беру и возвращаюсь к кровати:

- Мысли читать не умею. Не это ищешь?

Ты ловишь меня за талию так неожиданно, что я едва воздухом не давлюсь:

- Нет слов, Рицка.

- Поэтому хватать надо? – я пытаюсь сделать возмущённое лицо. – На и кури. И дай я шоколад допью, пока он ещё льётся!