- Выпьешь со мной кофе? – предложил тем временем японец, разглядывая мою стрижку. Марин постаралась на совесть, у меня даже манера двигаться и речь изменились, но тут я ощутила себя прежней глупенькой блондинкой, оставшейся в далёком прошлом.

Я подумала и кивнула, в любом случае пора было поесть. Почему бы не с новым знакомым, не бросится же он на меня с вилкой наперевес? Сперва он меня насторожил, а в процессе разговора почти понравился. Может, перемена и странноватая, но случается же, чтоб не с первого, а со второго взгляда симпатия возникла! У меня с Рицкой похоже было.

- Угости, но плачу сама, – поставила я условие, и мы направились к выходу. В голове у меня слегка шумело, как после бокала шампанского, и настроение поднялось впервые за… не помню, за сколько дней. – Кафе через три дома вниз по улице, – сообщила я ему.

- Веди, – согласился он равнодушно. Мне опять стало тревожно, я покосилась на него, и он вновь улыбнулся. Не улыбка, а таблетка от плохого настроения, рождаются же люди с такой притягательностью в самых простых проявлениях эмоций!

- Что? – спросил он в ответ на моё рассматривание.

- Ты в самом деле имел в виду Рицку? – уточнила я ещё раз в пустоту. Он пожал плечами:

- Рицку. Тебя занимает только это?

- Что «это»?

- Только то, что я говорил о нём? Или интересно, давно ли я с ним знаком и почему хочу тебе помочь?

У меня к горлу подступили слёзы. Хорошенькая реакция на одно упоминание о Рицке! Я торопливо пробормотала что-то об аллергии на уличную пыль (какая пыль, если тротуары по утрам моют?) и надела тёмные очки. Японец усмехнулся, но вроде бы не понял, почему я спрятала глаза.

- Почему ты хочешь мне помочь, и в чём? – полюбопытствовала я, стараясь держать голос.

- Увидишь, – ответил он загадочно, будто не сам побуждал меня спросить.

- Да ты даже представиться не хочешь! – возмутилась я, но тут мы как раз подошли к «Гному», и парень распахнул передо мной дверь. Зазвенел входной колокольчик, из кафе пахнуло ароматом свежего кофе и миндальных пирожных. Не отравит же он меня, уверила я себя опять и первой вошла внутрь.

- Представлюсь, не спеши, – произнёс он мне в спину. Когда я не видела его, голос казался чужим и почти угрожающим, но я не испугалась. Такое чувство, что бояться по-настоящему я после того разговора с Рицкой разучилась. И обсуждать его я ни минуты не собиралась, но почему-то спросила тут же, едва мы устроились за столиком:

- Что значит «нелюбимый»? Почему ты назвал так Рицку?

- Так его зовут, – непонятно откликнулся мой визави, глядя, как я помешиваю ложечкой кофе. С его акцентом неудивительно было, что он в построении фраз путался. Я решила его поправить:

- «Рицка» переводится как «Нелюбимый»? Или ты всё-таки о прозвище говоришь?

- О, – он вроде бы смутился, – «прозвище», разумеется, я забыл слово. Ты весьма тактична. – И придвинул ко мне сахарницу: – Любишь тростниковый сахар?

Я машинально кинула три кусочка, посмотрела, как они погружаются в кремовую пенку капуччино, и попыталась прояснить более однозначно:

- А кто ему это прозвище дал?

- Долгая история, – он отпил своего эспрессо и задумался. – Узнаешь, если она останется между нами. Поклянись, что ни с кем не поделишься, Клер.

Надеюсь, дневник не считается собеседником, потому что я поклялась, и хоть при этом скрестила под столом пальцы, всё равно… Не нахожу объяснения тому, что чувствую. Страх и жгучее любопытство – абсурдное сочетание. Да и с чего мне бояться, просто таинственности многовато.

Когда я пообещала, что не обнародую нашего знакомства, он сообщил наконец свое имя. Сэймэй. Сказал, что учился с Рицкой в одной школе. Кстати, Рицке, оказывается, девятнадцать! Он меня на год младше, потому что экстерном школу закончил и во Францию переехал! У них двенадцать классов, Рицка за три последних экзамены сдал! Как же я его уважаю…

Внезапно сообразила, пока печатала: мне стоило узнать у Сэймэя, отчего Рицке необходимо было уехать из Японии. Лишь теперь в голову пришло, что причиной не поинтересовалась, а ведь на пустом месте подобные решения не принимают! Не забыть бы задать вопрос, когда вновь увидимся.

Ещё Сэймэй заявил, что в прежнем имидже я ему нравилась больше, он меня с трудом узнал и подошел наудачу. Я сделала вид, что верю, хотя ни слова правды в его реплике не услышала. Слишком уверенно он в магазине приблизился для боящегося обознаться.

Нет, так не пойдёт. Нельзя каждое высказывание комментировать! Я же решила: сперва всё записать.

Мы выпили кофе, съели по пирожному, и он проводил меня. Пообещал, что «история» будет в следующий раз, когда сойдёмся поближе. Вот когда некстати об этикете вспомнил! Когда пёр на меня, как «тигр» на линию Мажино, об условностях не думал! На прощание Сэймэй уже около подъезда окинул меня внимательным взглядом, словно оценивая, доверить ли тайну, и обронил:

- Зря Рицка на тебя внимания не обращает. Но он всю жизнь дикий, сколько вокруг вилось парней… и девчонок, никого не замечал. Есть причины, – Сэймэй многозначительно прищурился – и вдруг расхохотался: – Что, новость узнала?

Я подавилась карамелькой и долго откашливалась в носовой платок. Очень кстати оказалось, заалевшие щеки и выступившие слёзы списала на кашель. Но глаза у меня стали как блюдца, невозмутимого вида не вышло, а следующая реплика довершила дело.

- Он же би, – произнёс Сэймэй спокойно. – Ты не в курсе?

Би. Боже, я пишу это слово, а сердце, кажется, пытается проломить ребра и выскочить. Может, никакой он не би, а вообще гей? Я убедила себя, увидев Юику, что он натурал, но мало ли?! Тогда… тогда – с ним рядом постоянно Соби… А если всё же?! Я окончательно запуталась, я не знаю, что хуже, натурал или гей, не понимаю, какая мне разница, если к Рицке подходить нельзя… Никакого общения у нас не сложится в любом случае, с кем бы он ни спал! И может Сэймэй меня нарочно дезинформировал, вообще!

Да, но какой ему смысл мне врать? К тому же он обещал помочь, а как поможешь, если Рицка испытывает симпатию только к представителям своего пола? Нет, тут определённо кроется что-то ещё, но что? Силюсь разобраться, а мысли мешаются, словно не кофе пила, а абсент.

Скорей всего, дело обстоит банальнее: я ему понравилась, он видел меня с Рицкой и решил познакомиться, намекнув на какую-то общую тайну. Тогда никакой помощи не последует: Сэймэй потреплется немножко и поведает, что выдумал повод, чтоб подойти, и его занимаю я.

Эх, я бы, пожалуй, даже согласилась на этот вариант. Я на всё готова ради Рицки, даже теперь, даже вспоминая каждый день его взгляд в коридоре. В моём чувстве не осталось ничего радостного или светлого. Только пугающая меня самоё тяга, которую не оборвёшь, не обрубишь, и осознание, что я не управляю ситуацией. Любовь не прогонишь, её можно лишь пережить, но время лечит без анестезии…

И Рицке ничего, совсем ничего от меня не надо.

А Сэймэй всё-таки изрядно его напоминает, у них почти братская похожесть. Если прижмурить глаза и смотреть сквозь ресницы, то у Сэймэя разве что фигура более плотная да лицо жёстче. Хотя о чём это я, когда у Рицки выражение лица смягчалось? (Пример «в присутствии Соби» не берём).

Вывод: я готова встречаться с Сэймэем, пускай даже в итоге выяснится, что ничего он для меня сделать не в состоянии. Я имею в виду, в случае с Рицкой. Зато он протянет мне руку – уже протянул! – и я, опираясь на неё, выйду из депрессии.

Вот так. Что я недавно говорила об уходе в монастырь? Отменяется!

Забавно, Клер, по-моему, французы нас отныне не интересуют. Да, выходит так, если я готова завязать отношения с парнем только оттого, что он похож на другого, и оба иностранцы. Минувшей осенью я записала в блоге, что знаю лишь одного японца, то есть Рицку. Потом он представил меня… ладно, обойдёмся без определений… представил меня Соби. А в течение зимы и весны в окружении Рицки возникли один за другим ещё трое его соотечественников, и все с раскосыми яркими глазами, смуглой кожей и певучей речью. Чем дальше в лес – тем больше листьев? А я-то сокрушалась, что он необщительный!